Старики поддерживали в соплеменниках страх перед смертью, перед лесною и ночною нечистью, перед нарушением запретов. Понятное и радостное в жизни они и для себя и для племени пытались поставить в связь с непостижимым — со смертью. Племя из века в век создавало обряды колдовства, в которых повторялось всегда одно и то же. Шум и пляска должны были свидетельствовать о силе человека и испугать грозящую ему смерть. Заунывное пение во время пляски еще больше разжигало извечную тоску. Обильная пища поднимала силы во время мрачных жертвенных пиршеств, и тогда от избытка пищи, от сознания своих сил, от воспоминаний о худших временах вместо тоски приходило опьянение, пляска становилась стремительнее, глаза разгорались, племя торжествовало победу над воображаемыми напастями. Жизнь снова казалась сильнее смерти.
(примечание к рис. )
Иногда в отсутствие мужчин беспричинный страх овладевал женщинами и детьми где-нибудь в отдаленном углу становища. Начиналось смятение. Призывали старцев. Одни видели зверя, другим чудились духи-враги. Подростков влекла неизвестность темных зарослей. Старухи дрожали всем телом.
— Это дух-враг скрывается в кустах у жилища, — говорили старцы, соединяя воедино самое таинственное, что было в человеческой жизни: враждебные силы земли и тьму бесконечных лесов, покрывавших эту землю.
И духа-врага начинали пугать, как дикого зверя: криками, оружием, огнями. Показывали ему ожерелья из медвежьих зубов или шкуры затравленных зверей и бросали ввысь и вдаль стрелы.
Но мало было испугать духа-врага; надо было еще и задобрить его. Вслед воображаемой тени бросали куски мяса, горсти зерен, деревянные чаши с выжженною сердцевиною.
— Пей, ешь, но уходи от нас! — кричали они и еще щедрее одаривали неуемного гостя.
Жертвоприношение духам-врагам стало законом, его совершали по правилам. Люди перестали кидать беспорядочно пищу и предметы, а начали сносить их и складывать в условленных местах или у жилищ старцев, которые все знают и во всем могут помочь. А для духов оставались жесты покорности, пляски и пение. Люди стали думать, что не мясо, не зерно и не чаши нужны беспокойным и враждебным теням, а только добрая воля отдать им все, что они могут пожелать. Заклинатель произносил, опьяняясь от движения, непонятные слова. Ему казалось, будто не он, а кто-то другой их произносит. Пляшущие отвечали ему неистовыми голосами. Плясали за себя и за врагов, и не было границ между действительным и воображаемым.