Опьяневшая молодежь потребовала вслед за медленно раскачивающимися на одном месте жрецами, чтобы привели пленника. Зрелые охотники не возражали. Родичи донесли старейшему. Тогда и он появился в круге. Внезапно и яростно загрохотали барабаны. Все быстрее и быстрее раскачивались младшие жрецы. Тихо зажужжали голоса древним, невнятным пока напевом: «Ох-ойэ!! Ох-ойэ!!», похожим больше на вздох, на стон, на приглушенный смех, чем на разумное слово.
Привели пленника. Но лишь немногие из присутствующих взглянули ему в лицо, вспомнили, кто он, подумали о своих колебаниях. Были забыты и Косоглазый и Другой. Не в них было дело. Среди хмельного круга, среди накинутых на плечи шкур, среди звериных морд, ставших вдруг, точно в сновидении, такими же понятными и родными, как понятны и родственны прикрытые ими лица одноплеменников, среди глухого рокота барабанов и стонущих слов — появилась двуногая дичь, кровавая жертва, которую можно было истоптать, разорвать зубами и ногтями.
— Ох-ойэ! Ох-ойэ! — подымался напев.
— Ох-ойэ! Ох-ойэ! — зарыдали, не сдерживая визгливых голосов, приведенные караульщиками женщины Косоглазого.
Бездействие начинало тяготить пьющих, и разгоряченные тела требовали движения. Старейший вразумительно взглянул на Коренастого. Отчий костер требует живой пищи.
— Рано еще.
(примечание к рис. )
От лесной опушки шли гуськом юноши с вязанками сухого хвороста. Коренастый, морщась от жара, разгребал костер, удлиняя и расширяя его. В стороне сваливали смолистые ели и корявые ветви разорванного молнией дуба. Столбы пламени и занимающиеся с сухим звоном груды мертвой дубовой листвы возбуждали не меньше браги. В грубых ивовых плетенках несли еще и еще черные от вяления полосы обрамленного желтым жиром мяса. Молодой охотник с лоснящимся от пьяного веселья и сытости лицом сбросил на землю оружие и прикрывавший его тело мех. Он вызывал сверстников на единоборство и легко приплясывал на месте, подняв к небу жаждущие напряжения руки. Его окружили жреческие маски, подстрекая к действию.