Но корни все целы -- там под землей.
Жизнь и мой разум, огненно-ясный!
Вы двое -- ко мне беспощадней всего:
С корнем вы рвете то, что прекрасно,
В душе после вас -- ничего, ничего!
Когда пришло время молитвы, это "ничего" стало называться самым большим, едва ли не смертным грехом. Но был момент, когда замирание жизни в буддизме уже заканчивалось, а христианское просветление еще не наступило -- был странный момент неустойчивого равновесия, отравивший, вероятно, навсегда веру Гиппиус возможностью совершенно иного, не христианского и не языческого, миропонимания. К 1900 и 1901 гг. относятся две пьесы Гиппиус -- "Последнее" и "На дне", дающие нам право утверждать, что не весь ее внутренний опыт вошел в схему полярности, в эти "да" и "нет", которые, как электричество, бегут по проволокам "не слиты -- сплетены", и когда сольются, то "смерть их будет -- Свет". Эти моменты совершенно особого, своего взгляда на вещи не поддались, вероятно, ковке, из них не удалось ничего сделать ни для себя, ни для других, и потому они остались погребенными в трех-четырех стихотворениях. Грехи пригодились. Ведь жалобы на мертвенность и на уныние составляют добрую половину поэзии Гиппиус. Если бы атмосфера косности не угнетала ее так сильно, у нее не было бы поводов для столь жарких молитв. Таким образом, зло было оправдано и узаконено если не перед лицом Бога, то перед лицом поэзии. "Прозрения" же не поддались, не захотели уложиться в предписанные им схемы. "Последнее" не без горечи говорит о том, что люди бывают порой всему, как дети, рады и "в легкости своей живут веселой". Открывать им дверей сознания не стоит: оно приносит лишь боль. Дав в смиренной гордости обет молчанья,
В безмолвьи прохожу я мимо, мимо,
Закрыв лицо, -- в неузнанные дали,
Куда ведут меня неумолимо
Жестокие и смелые печали.