— Я присоединяюсь к словам Ленцнера.
— Фельдман!
— Я тоже!
— Поль Исти!
— В чем нас обвиняют? В принадлежности к комсомолу, к партии? Это не преступление, а честь. В том, что мы, французские солдаты, изменили родине? У нас с вами, господа судьи, разные родины.
Ваша Франция буржуазии и рантье[10] для нас не родина, а злая мачеха, и чем скорее она будет уничтожена, тем лучше…
Председатель прервал его:
— Подсудимый, вам предоставлено последнее слово. Но никто вам не разрешит использовать это последнее слово для агитации. Вы не должны забывать, что находитесь перед судом…
— Это оперетка, а не суд…
В зале раздался одобрительный смешок.