— Вы только и остались, — говорю, — больше податься мне не к кому.
Гущиха раскрыла было рот:
— Пользы нам никакой, а раз вышло так, то...
Сжала губы и опять глядит на Гущина: так ли, мол, говорю? Он рукою махнул.
— Жарь, — говорит, — может, выйдет по-хорошему. Ребят надо остричь, одежду сменить на них, в поселок не пускать их, а чужим говорить, что сестрины дети приехали...
Вскочил я, благодарю, смеюсь. Перешли мы на крылечко и давай плановать. Эх, душевные, умелые люди! — сердце радуется. Столковались мы, смеркаться стало.
— Вам надо уйти, — говорит мне Гущиха, — пока ребята не вернулись, а то еще заплачут...
Выпроводили они меня сторонкой в степь. Иду, озираюсь, как вор, слушаю. Вот-вот, сдавалось, ребята закричат. Я был спокоен за них, а в груди ныло...
Спать в эту ночь я Крохмалю почти не дал. До последней нитки развернул перед ним свою домашнюю жизнь, сказал даже о двух Марксах: на, мол, любуйся, раз в лесу живешь и деревьев не видишь. Эх, если б в субботу я так говорил! Задели мои слова Крохмаля, зачертыхался он и говорит:
— Надо узнать, один ты у нас в такой беде или не один. Если таких, как ты, наберется много, надо что-то делать. Как только узнать это...