у т. т. Крохмаля и Короткова
Клуб от 7 до 9 ч. вечера.
— Понимаешь? — объясняет. — В такое ополчение никто не пойдет, кроме тех, кому невмоготу. Надо только дело вести так, чтоб люди ни на кого не надеялись, то есть чтоб никакой приманки не было.
Послушал я его, вижу — обдумал он все хорошо, и чуть не прыгаю от радости. Землю под собой почуял. До полуночи возились мы с ним: еще одно объявление написали, прочитали мои каракули в записной книжке и сговорились, как действовать.
Одно объявление мы прибили в клубе, другое на заводе. В цехах говор пошел, посыпались шутки, прибаутки, иные заворчали:
— Не сидится чудакам на месте...
Мимо нас никто не пройдет, — все с расспросами, а мы на объявление киваем: там, мол, сказано, где можно все узнать. После работы отдохнули немного, посоветовались — и в клуб.
Первой прибежала к нам женотдельская организаторша. Сознательная, на фронте, говорят, была, а не вдумалась в нашу затею и стала расхолаживать нас: у вас нет опыта, вы торопитесь, вы не учитываете условий, вы можете подорвать идею, вы не согласовали с женщинами... Мы давай остепенять ее:
— Чего ты, — говорим, — в общей чашке щи перегораживаешь? Иди, помогай нам, впрягай согласных женщин. О чем разговор?
Люди в наш уголок шли густо. Мы все объяснили им, согласных с нами записывали и дня через три созвали их на собрание. Крохмаль подготовился и с жаром расписал, как удобнее скачать с шеи горшки. Все хлопали ему. А как начали толковать, с чего надо начинать, все пошло вбок да на сторону. Один кричит, чтоб союз денег отпустил; другой на кассу завода кивает; третий советует потрясти партийную кассу; четвертый метит чуть ли не в совнаркомовский сундук.