Людям мерещилось, будто им отсыплет кто-то денег, материалов на стройку, и они, как святые, в какую-то новую жизнь въедут. Мы давай осаживать любителей этого: завод, мол, не совсем еще ожил; союз еле на ноги стал; у партии для этого денег нет; в Совнарком лезть стыдно, — мы не лучше других, надо, мол, по добровольности, без дяди и тети, своим горбом строить все новое. Иных эти слова даже обидели.
— Вот оно что, — тянут.
— Какой же смысл огород городить, раз материальной зацепки нет?
— Самомделом хотят, эва...
— Штаны продать, горшки разбить...
Большая половина собравшихся опустила крылышки, набрала в рот воды и друг за другом за дверь. Вышло все, как мы думали: осталось с нами человек тридцать.
— Вот теперь, — говорит Крохмаль, — за нашу беду можно по-настоящему браться да вертеть и поворачивать ее. Никто не помешает...
Составили мы список, сделали выборы, уговорились жить коммуной, добиваться, чтоб верх нашего клуба отвели для детишек, а подростков перевели в другое место. Все как будто было ясно, а как стали гадать, куда подростков перевести, опять пришлось в затылке скрести. Завод оживает, все помещения забиты, надо новые строить, а мы, видишь ли, с клубом для подростков носимся. Посудили, видим, есть у нас только одно дело — коммуну ладить. Отмахнулись мы от всего прочего, а Чугаев хлоп в ладоши.
— Ой, недотепы мы, — говорит, — у нас же в поселке две церкви, а богомолам и одной много.
Обрадовались мы.