Слух, что меня будут судить, поднял на ноги даже мертвых. Народу в клуб набралось полно. Иные не то стыдились за меня, не то жалели, не то осуждали:
— Да как же позволил он (это я, значит) разбирать такое дело товарищеским судом? Вот дожили, можно сказать. Гляди, мол, всяк, кому не лень, на мою семейную беду...
В судьях были люди пожилые, тертые, в придачу к ним одна женотделка, а со стороны жены елейный, похожий на козла, котельщик Филимонов.
Вокруг жены сгрудились богомолы, бородачи, бабы из потемок. Губы у жены оттопырены, брови кверху. «Ну, — думаю, — мальчишки, держись, мать злая...»
Жалоба жены была написана с мутью, с разными подковырками, — сразу видно, что писать ее помогали лампадники. Прочитал ее секретарь суда, вызывают меня.
— Ты своих детей взял?
— Взял, — говорю.
— Тайком?
— Иначе их нельзя было взять.
— А что тебя заставило сделать так?