Втянули женщин в дежурство на кухне, в дежурство с детьми. Мы, мужчины то есть, таскали воду, дрова и двор прибирали. Сначала не ладилось, особенно хлопотно было с детьми: маленькие к матерям просились, не во-время есть клянчили. Пришлось утрясать все, игрушки делать, — сяк-так уладились. Дали коммуне имя «Почин» — и назначили день открытия.
Детвора в балках венков наделала, цветов да травы нарвала. Убрали мы дом, двор песком посыпали, сами принарядились. Пришла музыка, ворота настежь — и пожалуйста! Коммунисты поднесли нам шкап с книгами, подростки из рисовального кружка — три картины.
Нашлись охотники глянуть, как у нас устроено все. Повел я их в дом и рассказываю: в столовой, мол, пить-есть будем да собираться и гостей принимать, — в комнаты чужим заходить нельзя. О детях рассказал; объяснил, как женщины дежурят, в чем мы, мужчины, помогаем им. Глядят, посмеиваются. А во дворе уже речи говорят. Отговорил один, а от ворот крик:
— Слышь, вам на ребятенках метки придется ставить: в чистоте да в особых комнатах узнавать не будете!
Все засмеялись, а Сердюк обиделся и стал обрывать смех. Я его за полу дергаю.
— Брось скуку налаживать, — говорю. — Пускай смеются, спрашивают, мы потом всем ответим...
Тут чертежник на стул вспрыгнул и давай языком белый свет мутить: коммуны, мол, есть зародыш светлой жизни, рост, раскрепощение и те-те-те, будто статью читает. И так все просто выходит у него, что даже дурак, и тот не поверит. Получалось, дай такому чертежнику волю, он тебе тысячу коммун сделает. А мы знали, что он за птица и как работает. Впусти такого в коммуну, он в неделю опротивеет всем: любит распоряжаться, спит и учит, а сам свои руки бережет. Таких людей от коммуны за версту надо держать.
Укротили мы чертежника и говорим:
— Может, кто спросить хочет о чем-нибудь?
Все будто в рот воды набрали, только одна женщина осмелилась.