Под конец вышел со словом Чугаев, после него лампадник Свиридов поскулил немного, и судьи пошли за сцену. В зале заговорили, а жена все идолом глядит. Возле нее богомолы зевки крестами отпугивают и в уши ей — «ту-ту-ту». Она кивает, соглашается. Я гляжу на нее и думаю: «А что, если присудят вернуть ей мальчишек?» Поежился я и решаю стоять на своем. Горячусь, сам с собою и со всеми людьми спорю. Слышу — звонок. Вошли судьи; председатель помахал бумагой и читает: потому да посему оставить моих детей там, где они есть; приглядывать за ними поручить Сердюку, инженеру и Крохмалю; стараться создать при заводе детский дом; Короткову, мне то есть, выразить порицание, что оставил жену без сознания, а ей предложить войти в кружок и разобраться, что к чему в жизни...
Согласные хлопают, подростки поют, несогласные ругаются. Визг, причитания, крики, — даже на улице спорили...
XXIII. „ПОЧИН”
С коммуной не ладилось у нас. Нам надо было вселиться в какой-нибудь один дом, а с нами никто не хотел жильем меняться. Тому лень, тот торгуется, как на базаре.
— Что ж, — говорит, — я квартирой поменяюсь с тобой, если отступного дашь.
— За что?
— А за менку, — смеется. — Или я тебе должен даром удовольствие делать?
Поговори с такими. Другая препона была опять-таки в женщинах, в ихней робости: да как это? Да что это? Да ведь никто так не живет. Мы собирали их, все растолковали им. Послушают, согласятся, а через день-другой глядишь — одна заупрямилась, другую сбила, та сбила третью — опять пошел чад! Много сил ушло на это, ну, а в небольшую ватажку все-таки сбились мы — девять семейных, я да Крохмаль.
В подходящем доме уломали ребят перейти в наши квартиры, побелили их, прибрали и начали перетаскиваться. Заберем одного со всем добром его, а назад перетаскиваем другого. В квартиры мы сразу не вошли: забились в сараи и стали дом убирать да переделывать его.
Вместо десятка кухонь сделали две. В одном месте сняли перегородку и устроили столовую для всех. Забили лишние ходы-выходы, выбелили все, поправили лестницы, крышу — и вобрались.