— А-а, ладан виноват!
— Зачинать детей не мешал ладан, а теперь мешает!
Одна прямо кинулась на меня.
— Ты, дьявол этакий, — кричит, — куда раньше глядел, что баба тебе не по хомуту? Зачем детей с нею плодил? Другую нашел? Старая ложка рот дерет?
Кричит, другие подкрикивают:
— А-а, вот что-о!
Вижу — заталкивают мою беду в какую-то выдумку про любовь. Разозлился я и прошу слова.
— Попали вы, женщины, — говорю, — пальцем в небо. Любил я жену, люблю, и другой мне не надо. И не об этом разговор. А раз вы не соображаете, о чем разговор, так я вам скажу. На заводе у нас от заботы и работы нередко глаза на лоб лезут, а где ваша помощь? Нюхаете попову рясу и детей дикарями выхаживаете? Отработаешь день, придешь домой отдохнуть, а тебя начнут грызть: сякой-такой, того нету, того мало, тот лучше тебя живет, у того то, у этого се. И час так, и два так... Заснешь, а тебя и сонного пилят. И все гнут к тому, чтобы делал ты для обмена сковородки и прочие штуки. Кради, значит, становись прохвостом, пускай дети у тебя учатся этому. А если ты не хочешь делать этого, так рычат на тебя. Вот о чем разговор, если понимать хотите, а любовь спрячьте до другого раза...
Пробрал я женщин, стали судьи вызывать охотников высказаться. Сначала говорили умные, резонные — и меня, и жену стегали: оба, мол, хороши, раз на люди сор из хаты вынесли. Потом стали выходить ребята и женщины погорячей. Выкладывали, как в семьях ссорятся, пудрятся, мажутся, требуют тряпок: как наш брат отваживает жен от кружков, от грамоты и пропивает все; как детвора на улице обучается гадостям. Самогон, карты, измены, лото, выкидыши, аборты, загородки в сараях, дыры в погребах, спекулянты, кулаки, гадалки, — все, как из мешка, посыпалось.
«Вот оно, мальчишки, вот оно», — думаю. У иных от горечи губы и руки тряслись, но обо мне толком мало кто сказал. Все стесняются, мямлят: хороший, мол, Коротков, ну, а жену его тоже нельзя без внимания оставить, раз она темная. «Эх, — думаю, — черти вы...»