Я складываю письма, а ребята советуют:
— Нет, для верности прочитай какое-нибудь письмо до конца.
Выбрал я одно, прочитал, — даже не по себе стало. Вроде стою у чужого окна и слушаю, как женщина у мужа на руках хорошим словом разливается: «голубусенька», «счастьице», «ягодка» и все такое. Один из нас вздохнул даже.
— Ишь, как пела человеку, а под конец с офицером нос утерла ему...
Сложили мы письма, завязали, как было, корзиночку и посылаем за попом. Вбегает он. Без шляпы, волосы спутаны, глаза в сторону.
— Ваша? — показываю корзиночку.
— Моя, — шепчет, — согрешил, спрятал под господний престол ее... Дома держать боялся, а в землю нельзя, сгниют... Случится что, читать, думаю, станут, вникать, а там совсем... там же не про это написано, там про...
Запнулся он и не выговорит.
— Ясно, — говорю, — берите.
Он думает, мы смеемся, и дергается. Я ему корзиночку в руки вкладываю. Схватил он ее, к боку прижимает, а в глазах такое, будто его надвое разрывают.