Осмотрели углы, пол, стены, выстучали, — ничего нет. На другой день переходим в алтарь, лестницы ставим, — престол мешает. Посоветовались и переворачиваем его набок. Под ним все честь-честью — паутина и пыль. Но, глядим, из-под паутины сереет корзиночка четверти так в полторы. Аккуратная, из соломы сплетена, шнурочком завязана. Раскрыли, — в ней десятка два писем и книжка — альбомчик с карточками женщины: и девочкой она, и выростком, и в фате, и с детьми, и сидя, и стоя, — на все, словом, лады. Пригляделись, и кто-то из наших узнал ее.
— Да это же, — говорит, — попа супружница, та, что в гражданскую войну с белым офицером от попа сбежала.
— Вот так история!
Письма старые, на углах пожелтели уже и написаны мелко-мелко.
— Не иначе, — соображаю, — лет двадцать им.
Разворачиваю одно письмо и читаю:
«Ивась, золото мое, ненаглядный мой, томлюсь без тебя...»
— Нечего и читать, — говорю, — писано про любовь к попу, когда он молодым был. Его Иваном зовут.
Перевернул листок, а там поцелуй поцелуем погоняет. Беру другое письмо, там опять:
«Ивасенька, дорогой мой, дождусь ли я тебя? И не рада, что так люблю...»