— Нет, — говорят, — вам надо прежде объявить здесь, что вы разговор насчет завода самовольно затеяли, тогда потолкуем...
«Э, нет, — думаю, — таким манером вы меня не собьете!»
— Да чего вы, — говорю, — придираетесь? Что я, контра какая или лишен права о заводе говорить? Да я сам...
Я, — кричу, — такой-то и такой-то, я на фронте, я под фронтом. Вижу, это не берет их, — уперлись и ни с места. Все мои резоны для них пыль.
— Да вы что, или собрания боитесь? — спрашиваю.
Они фыркают, обижаются. Вижу, попал я на глубокое место. Ребята со стороны глазами знаки подают мне: правильно, мол, крой! Стал я смелеть.
— А раз не боитесь собрания, — говорю, — так зачем же вам горячиться? Я прав — ладно, вы правы — еще ладнее. Дело ведь общее.
— Общее-то оно, — говорят, — общее, а все-таки. Если каждый вот так шуметь будет, хорошего мало.
— Разный, — говорю, — бывает шум. И вам надо бы в шуме разбираться: не все люди захотят из-под вашего крылышка попискивать да вашим умом жить.
Они на меня: