Эх, горькие были минуты! Щеки у иных запали, на теле рвань, мешковина, в сердце робость: а пустят ли завод? А ну, как не пустят? Заглянешь иному в глаза — вроде булавка в сердце вопьется.
— Слыхал? — шепчу Крохмалю.
— Как же, — отвечает, — привыкай, не то еще услышишь. Только ты слова ребят не принимай близко к сердцу. Слова — чепуха: главное в том, как мы поведем дело...
— Знаю, — говорю, — давай для начала вон ту дрянь счистим, — и показываю на вороньи гнезда на домне.
Крохмаль обрадовался и ударил меня по плечу.
— Верно, — говорит, — я давно об этом думаю. Давай...
Влезли мы на домну и ну сковыривать оттуда гнезда. Что тут было! Воронье закаркало — и ну кружить, злиться. Так и налетает, крыльями касается, глаза готово выклевать. Ребята снизу машут нам, в ладоши хлопают. А мы спешим, смеемся. Крохмаль кричит:
— Теперь мужики не будут называть наш завод вороньим насестом!
У меня до ночи в ушах карканье стояло. А ночью снилось, будто завод уже работает, будто я стою на крыше и размахиваю руками, а Гущин снизу кричит мне:
— Чего ты взобрался туда? И без тебя все видно!..