— Дуры, — шипит, — принимай гостей... Ставь самоварчик и закусочку...
Молодайка — в дом, старуха в дугу перед нами сгибается.
— А я думала, не дай, господи... Милости просим... милости просим...
У Сердюка от злости скулы заходили. Дернул он меня за рукав, глазом дает знак — примечай, мол, как в паутину запутывают нашего брата, — и кричит старухе:
— Брось! Зови сюда молодую! Нас не подкупишь, мы не из тех...
Заперли мы калитку и начали искать. Самогону набрали полную корзину — в четвертях, в бутылках. Составили новую бумажку, сделали подписи, старика толкаем вперед, корзину за ручки берем и за ворота. А там уже гудит толпа. Вспрыгнул Сердюк на скамейку и ну объяснять. Он — слово, а ему — два. И бабы иные ввязываются. Обозлился Сердюк.
— Что, — кричит, — юпочная орава, и вы этого паука жалеете. А ну, выходи, какая из вас от водки счастье имела? Какая пьяного мужниного кулака не пробовала? У какой от подушечного пера летом зимы на дворе не было? Ну, нету счастливых? А раз так, ша! Вываливай!
Опрокинули мы корзину к забору и давай четверти и прочее камнями разбивать. Самогонщик карасем на сковородке прыгает и вопит:
— Глядите, глядите — ни себе, ни людям! Собаке под хвост льют добро! При белом свете на мою бедную шею суму надевают...
Откуда-то босой пьянчуга явился и ловит нас за руки: