— Будь такая добрая, — говорю, — пойди к моей жене, потолкуй, может, втемяшишь ей что-нибудь в голову. Беда мне с нею...
Не верил я, что из этого выйдет что-нибудь, ну, а за надеждишку хватался. Гущиха согласилась, пришла в праздник, — в гости будто. Познакомил я их, поговорил немного и пошел в клуб: пускай, мол, с глазу-на-глаз толкуют. О чем говорили они, не расспрашивал, только ничего из этого не вышло. Прихожу, жена как напустится!
— Ты моду эту оставь, — говорит, — всяких умных на мою голову вешать. Мне без них дыхнуть некогда, а тут еще чай грей им, разговаривай с ними. Мне хоть бы все вы провалились...
До крови растирала шею домашность. Я на завод, — жена головы ребятам морочить. В церковь водила их, к попу водила. И все тайком. А мне на заводе сейчас же на ухо: ш-ш-ш... Есть такие добряки: любят чужую беду разворошить и вроде б погреться возле нее...
XVII. ПРАЗДНИК
Просушили мы к осени нутро отремонтированной домны, стали загружать ее. Вагон за вагоном идет в нее, а она, прожора, шамкнет — и давай еще, еще. Весело и беспокойно было. Ни в чох, ни в мох не верю я, а перед пуском домны вроде суеверный стал. Ржавчины с машин мы сняли уйму, машинистов старых нет. Зачищаем, суетимся, а я про себя каркаю: «Ох, не случилось бы чего! Ладно ли все обойдется?» Извелся и говорю:
— Боюсь я, ребята, чего-то. Давайте еще раз пробовать машины.
А страх — он, как заразная болезнь: от одного к другому перекидывается. Ничего опасного нет, а сердце на место не поставишь. Поспорили мы немного и давай налаживать пробу. Разогрели воздуходувку, пустили, — работает любо-дорого. Стыдим себя: себе, мол, своим рукам не верим. Успокоились, а в машине — трах! — и заело. Остановили ее, стали осматривать — валик на канавке ржавчина подгрызла, он и сломался...
Кинулись разбирать машину. Круглые сутки без передышки старались. Как назло валик точить дали плохому токарю: он долго возился с ним, а под конец испортил. К вечеру в домну огонь надо запускать, а машина в развороте.
Ребята ко мне.