Цыплят, конечно, по осени считают, а правда в этих словах была, и я стал на сторону молодежи. Не маленький я, видел, что ребята наши еще зеленые: на язык востры, а сноровки в руках — кот наплакал. В клубе иному из них цены нету, а на заводе ему приходится работать под началом какого-нибудь огородника, козовода. Если с умом подходить к этому, так это пустяк: и медведей учат по канату ходить. А тут выходил разнобой. В клубе подростки стариков кроют, а на работе старики их кроют.
— Тут, — говорят, — надо работать, а не языком трепать перед портретами в рамочках...
Иного бородача молодые в клубе так проймут, что он на заводе знать их не хочет... Ему в подручные паренька дают, а он гонит его в шею.
— Убирайсь! — кричит. — Ты меня везде насмех поднимаешь, разные частушки про меня выбрехиваешь, а я тебя обучай! Сам до всего доходи, раз такой умный!
Вникнешь, приглядишься, — и смешно, и горько, и стыдно. Ты согласен с молодежью, а стариков тебе тоже жалко. С лампадным маслом они, труса порою празднуют, ругаются с тобою, а ты любишь их. Иным старикам за их работу и муку руки надо целовать да на печку сажать, а молодые обходятся с ними иногда с плеча.
И выходит, что я заодно с молодыми, за все новое, — старое нюхано-перенюхано, нутро от него переворачивается, — а живу, как все, а то и хуже. У других хоть дома тихо, а у меня скандалы, молитвы эти, детишки запуганы. И все видят это. Вокруг тебя товарищи, а укусить за слабое место ой-ой как норовят. Оборвешь иного, он и двинет тебя:
— А ты святой? На себя б поглядел!
Тяжелое слово, — вывернись из-под него! Бормочи, сделай милость, объясняй. Один поймет, а другой еще крепче ударит тебя.
— Слыхали, — скажет, — знаем, как у тебя дома, отходи, не маячь!
И верно: словами не сделаешь себя лучше, чем есть. Вертись куском грязи на колесе. Куда колесо, туда и ты, а где упадешь, об этом после дождика воробей скажет. Обозлишься иной раз, начнешь грызть себя: чего, мол, я горячусь? Ведь мы еще темные и бедные. Успокоишься, а через день хомут еще крепче давит. Сколько я мучился так, и вспоминать не хочется. Начал женщину искать, чтоб детей приютила. Сюда кинусь, туда пойду, там спрошу, — женщин много, а настоящих, стойких и душевных нету. Одни робки, у других не совсем глаза еще протерты; коновод женотдела — чужая, в очках, — к ней с бедою не тянуло. Помыкался я и пошел к жене Гущина.