Победа труда неизбежна,
Кто скажет иное, — солжет.
Сразу я не понял этих слов, а потом будто ветром под рубаху дунуло. «Вот это, — думаю, — правильно сказано». Встретили нас у клуба, захлопали, закричали.
— Уррра-а-а!
Сквозь толпу мы, кажется, и не пробирались, — хлопками, криками перекинуло нас в помещение, на сцену, под портреты и венки.
Здесь я совсем ослабел. В голове дым, руки-ноги гудут, веки слипаются. Слышу — мы не кто-нибудь, а герои! Десятеро нас, одиннадцатый инженер. По бокам три бородатых мужика сидят и человека четыре приезжих. У одного руки нет. Ему первому дали слово. Поздравил он нас и заговорил о белых, об Антанте, о Москве. У меня в глазах потемнело, и я заклевал носом…
Встрепенулся, гляжу — другой приезжий речь говорит. Представительный такой, улыбается, — рад, значит, — и будто вытягивает из себя слова: скажет — и помычит, скажет — и помолчит. Всю душу вымотал, а сказал то, что мы и без него знали: надо, мол, товарищи, промышленность возрождать... Следующим мужик с речью вышел. Борода трясется, язык во рту дилин-дилин, на лбу пот, а что к чему, — ни один нарком не поймет.
За мужиком наш завкомщик поднялся и начал говорить о героях труда, о нас, значит, грешных. Трах! — вцепился в меня в первого и давай вертеть: и кто я, и какой я, и что делал, и как делал. И все рукой на меня показывает: вот, мол, он сидит, золото чугунное. А я слушаю и сижу мореной курицей. Кончил он, все стали хлопать. Сзади толкают меня: что ж ты? — говорят, — вставай, мол. Встал я, а меня сзади хвать под руки да на край сцены, да за борт, в зал то есть, — бултых!
Оттуда подхватили меня на руки и давай качать. Качают, смеются, кричат, а остальные хлопают. Вытрясли из меня последние силы — и ставят на сцену. Доковылял я до стула, сел мешком и крышка! Креплюсь, хлопаю Крохмалю, Сердюку, а руки чужие. Тер глаза, тужился, тужился и заснул. Сколько спал я, не знаю. Слышу, кто-то под ребро толкает. Очнулся, гляжу — с края сцены наш инженер говорит. Я руки к глазам: не сон ли, мол? Нет, живой инженер. Ногу отставил и расхваливает надпись на воротах.
— Она, — говорит, — оформила мои настроения...