— Ага, — шепчет мне Чугаев, — это я такую надпись в книжках раскопал. Отливай мне пуда в два медаль.
— Молчи, — говорю, — дай послушать.
Инженер начал исповедываться.
— Мне, — говорит, — и стыдно, но сознаюсь: я впервые по-настоящему называю вас товарищами...
«Вот счастье-то», — думаю.
— Вы, — говорит, — делали зажигалки, вы ощипывали завод, вы...
И для верности загибает пальцы: вот, мол, глядите, я все помню, я с фактами. Перебрал все наши грехи, усмехнулся и давай золотить нас: все, дескать, трудом своим покрыли вы и даже меня, его то есть, неверу этакую, вывели в герои. И залился, залился: о порыве, о машинах, о железе, о дисциплине. И так складно, ну, прямо, будто стих читает...
Поначалу у меня уши вяли. «Вот, — думаю, — разошелся-то». А под конец слова его начали задевать меня. Отогнал я дрему, слушаю, а в груди припекает. Комсомольцы, жена, дети вспомнились. Разные мысли замелькали, слова на язык стали наворачиваться. Распалился я и мигаю председателю: запиши, мол, и меня. Черкнул он по бумажке карандашом и, чуть в зале отхлопали инженеру, вызывает меня. Тут только вспомнил я, что на собраниях не умею говорить, а отказываться от слова уже поздно и стыдно. Раскрываю рот, а в мозгу все жиже киселя, с языка ерундистика какая-то течет. Спохватился я и говорю: хочется, мол, товарищи, о заводе сказать, о речи товарища инженера, о нашей жизни, а голова не работает, увольте, лучше я вам в субботу все подробно скажу...
В зале кричат:
— Правильно! Браво-о!