После меня Гущину дали слово.
— Грешны мы, — говорит он, — верно, кто этого не знает? А почему грешны? — вот главное. Товарищ инженер не сказал об этом. Мы рады, что он по-настоящему нашим товарищем стал, а только страдать ему за нас не следует. Все от наших рук. Они грешили, они и замаливают. Никакого тут чуда нет...
Договорить Гущин не успел: вышел управляющий да как гаркнет:
— Домна задута!
В клубе сразу стало тесно. Все встали, запели «Вставай, проклятьем заклейменный» и двинулись. Мне ребята плечо отхлопали, и на завод я попал будто во сне. Гляжу — у всех головы кверху. Домна гудит, над нею дым, а на боку большущий красный флаг. Буквы белые и, как ледяшки, ныряют в него, — не прочитать. Поморгал я, глядь — голов через пять мужик через фурму глазом в домну уставился. Сердюк с вагонетки кричал о чем-то, только его никто не слушал, — каждый норовил к стеклышку прижаться и на огонь в домне глянуть. Сбоку ребята смеялись и кричали:
— Прикладывайся!
— Мощи всамделишные!
— Целительные!
— Огонь свежий, святой! Прямо с неба!
Больше, кажется, ничего и не было. Как попал я домой, как лег, — не помню.