— О! Значит, мы с тобой тезки? Оба Иваны? А скажи, ты ведь в небе бываешь, ты через моря летаешь, я первенького ребятенка жду, скажи, как мне, по-твоему, назвать его?
— Ива-а-ан, — говорит журка.
— Значит, у меня, по-твоему, сын будет? — радуется дед. — Да за такое твое хорошее слово, не будь ты птицей, я тебя обнял бы жарче не знаю кого. Но ведь ты обнимок не любишь, и в хату гостевать ко мне не пойдешь... А если охота, селись хоть в сенях у меня, я тебе на хату всего дам. Я знаю, из чего ты любишь хату ладить, подожди...
Дед сбегал в сарай и кинул журке за плетень вязанку хвороста.
— Вот, стройся, где полюбится, да меня не чурайся...
Сложил журка гнездо на островке, пожировал с журавкой, и стали они посменно журавлят высиживать: сядет он — она пасется, сядет она — он выберется из камышей, перейдет через воду на поле, напасется да к плетню и глядит на дедов двор.
— Ива-а-ан!
Бабка дивилась его голосу, а дед радовался, спешил к плетню и разговаривал с журкой. Когда бабка родила первенького — это был мой отец, — дед нарадостях вынес из хаты новорожденного, чтоб показать журке.
— Мальчишка, как ты сказал! Гляди какой! Это ты мне счастье из-за моря принес. Ты никогда не забывай меня, а за мною не пропадет, я тебе крепче стены буду...
Всем охотникам, всем рыбалкам дед наказал, чтоб без нужды не совались к островку и не шумели там зря, не стреляли, ни-ни...