Глава семнадцатая. Родбертусовский анализ воспроизводства

Прежде всего, что значит, что уменьшение доли рабочих должно «немедленно» же вызвать перепроизводство и торговые кризисы? Эта концепция становится понятной, если предположить, что Родбертус представляет себе «национальный продукт» состоящим из доли рабочих и доли капиталистов, следовательно из v + m, причем одна часть обменивается на другую. В действительности Родбертус отчасти и высказывается почти в этом смысле, когда он в «Первом социальном письме» говорит: «Бедность рабочих классов никогда не допускает, чтобы их доход стал руслом для расширяющегося производства. Если бы избыток продуктов находился в руках рабочих, то он не только мог бы улучшить их положение, но вместе с тем повысил бы стоимость того, что остается у предпринимателей, и тем самым дал бы им возможность продолжать их производство в прежнем масштабе. Но находясь в руках предпринимателей, избыток этот настолько понижает стоимость всего продукта, что указанная возможность исчезает и в лучшем случае оставляет рабочих в прежней нужде»[187]. Сила, которая в руках рабочих повышает «стоимость находящегося у предпринимателей остатка», может означать здесь лишь спрос. Этим самым мы счастливым образом прибыли бы в ту великолепную кирхмановскую «местность», где рабочие и капиталисты обменивают заработную плату на прибавочную стоимость и где кризисы возникают потому, что переменный капитал мал, а прибавочная стоимость велика. Это странное представление рассмотрено уже выше. Но в других местах Родбертус преподносит нам уклоняющееся от изложенного понимание вопроса. В «Четвертом социальном письме» он толкует свою теорию таким образом, что постоянное изменение в отношении между спросом, образуемым долей рабочего класса, и спросом, образуемым долей класса капиталистов, должно вызывать хроническую диспропорциональность между производством и потреблением: «Но как это происходит? Не так ли, что хотя предприниматели и стараются держаться в границах этих долей, но самые эти доли постепенно, но с незаметной и непреодолимой силой постоянно уменьшались для большинства, для рабочих? Не так ли, что эти доли у указанных классов постоянно уменьшаются в той же мере, в какой увеличивается производительность. Поэтому не благодаря ли капиталистам, которые организуют и должны были организовать производство, чтобы сделать богатство всеобщим, не благодаря ли им размер производства постоянно превышает прежние доли, и не они ли таким образом вызывают постоянную неудовлетворенность потребностей, которая возрастает до степени застоя в сбыте»?[188]

Соответственно с этим мы должны объяснить себе кризисы следующим образом. Национальный продукт состоит из некоторого количества «обыкновенных товаров» (как выражается Кирхман) для рабочих и лучших товаров для капиталистов. Количество первых товаров определено суммой заработных плат, количество вторых — совокупной прибавочной стоимостью. Если капиталисты сообразовываются с этим в их производстве и если производительность при этом возрастает, то уже в следующее мгновение должно обнаружиться несоответствие, ибо сегодняшняя доля рабочих уже не больше, а меньше их вчерашней доли; если спрос на «обыкновенные товары» вчера составлял, скажем, шесть седьмых национального продукта, то он сегодня составляет лишь пять седьмых, и предприниматели, которые приготовились к производству шести седьмых в «обыкновенных товарах», к прискорбию своему вдруг должны будут констатировать, что они произвели этих товаров больше на одну седьмую. Но если они, наученные этим опытом, завтра направят свое производство так, чтобы лишь пять седьмых всей стоимости национального продукта производить в «обыкновенных товарах», то они тем самым впадут в новую ошибку, потому что послезавтра доля заработной платы в национальном продукте, наверное, будет равняться лишь четырем седьмым и т. д.

Эта оригинальная теория тотчас же возбуждает массу сомнений. Если наши торговые кризисы происходят единственно только оттого, что «доля заработной платы» рабочего класса, т. е. переменный капитал составляет все меньшую часть стоимости всего национального продукта, то ведь фатальный закон таит в самом себе и исцеление вызванного им зла, так как перепроизводство составляет ведь все меньшую часть совокупного продукта. Родбертус любит, правда, выражения: «подавляющее большинство» потребителей, «широкая народная масса» потребителей, доля которых, по его мнению, постоянно понижается, но при спросе дело зависит не от числа людей, предъявляющих его, а от стоимости, которую он представляет. И эта стоимость, по самому Родбертусу, образует все более незначительную часть совокупного продукта. Экономический базис кризисов становится тем самым все более узким, и остается только вопрос, каким образом кризисы вопреки тому, что устанавливает Родбертус, становятся, во-первых, всеобщими и, во-вторых, все более жестокими. Далее, если «доля заработной платы» образует одну часть национального продукта, то прибавочная стоимость образует, по Родбертусу, другую часть его. То, что теряется в покупательной силе рабочего класса, выигрывается в покупательной силе класса капиталистов; если (v) становится все меньше, то (m) становится зато все больше. По грубой схеме самого Родбертуса покупательная сила общества, взятая в целом, не может вследствие этого измениться. Ведь он сам говорит: «Я, конечно, знаю, что в конце концов та величина, на которую уменьшается доля работников, увеличивает собой доли получателей ренты (у Родбертуса „рента“ соответствует прибавочной стоимости), что таким образом в общем и целом покупательная сила остается неизменной. Но по отношению к доставленному на рынок продукту кризис всегда обнаруживается раньше, чем может дать себя почувствовать указанное увеличение». Следовательно, речь может итти не больше, как о том, что постоянно обнаруживается избыток «обыкновенных товаров» и в равной мере недостаток в лучших товарах для класса капиталистов. Родбертус неожиданно приходит здесь своеобразным путем к теории Сэя-Рикардо, которую он так горячо оспаривал: он приходит к тому, что перепроизводству на одной стороне постоянно соответствует недопроизводство на другой. И так как доли рабочего класса и капиталистов постоянно изменяются не в пользу первого, то наши торговые кризисы в целом все более принимали бы характер периодического недопроизводства вместо перепроизводства! Но оставим эту загадку. Из всего этого явствует, что Родбертус мыслит себе национальный продукт, состоящим по стоимости лишь из двух частей, из (v) и (m), что он, стало быть, в этом отношении разделяет понимание и традиции классической школы, против которой он с таким ожесточением боролся, и еще украшает его представлением, что вся прибавочная стоимость потребляется капиталистами. Он без всяких обиняков высказывает это во многих местах. Так в «Четвертом социальном письме» он пишет: «Соответственно с этим, чтобы прежде всего найти принцип ренты (прибавочной стоимости) вообще, т. е. принцип разделения продукта труда на заработную плату и ренту, нужно как раз отвлечься от тех причин, которые обусловливают разделение ренты вообще на поземельную ренту и ренту на капитал»[189]. И в «Третьем письме»: «Земельная рента, прибыль на капитал и заработная плата, повторяю я, составляют доход. Землевладельцы, капиталисты и рабочие хотят жить этим доходом, т. е. удовлетворять им свои непосредственные человеческие потребности. Блага, которые получаются в виде дохода, должны быть к тому пригодными»[190]. Фальсификация капиталистического хозяйства в смысле превращения его в производство, предназначенное для целей непосредственного потребления, нигде не нашла себе более резкой формулировки, и в этом Родбертусу, несомненно, принадлежит пальма «первенства» — не по отношению к Марксу, а по отношению ко всем вульгарным экономистам. Чтобы не оставить в читателе никаких сомнений об этой своей путанице, он несколько дальше в том же письме ставит капиталистическую прибавочную стоимость как экономическую категорию прямо в один ряд с доходом античного рабовладельца: «В первом случае (при рабстве) мы имеем самое простое натуральное хозяйство; та часть продукта труда, которая удерживается из дохода рабочих или рабов и составляет доход господина или владельца, достается нераздельно, как единая рента, единому владельцу земли, капитала, рабочих и продукта труда; здесь не различаются даже в понятиях ни земельная рента, ни прибыль на капиталы. Во втором случае мы имеем дело с самым сложным денежным хозяйством; та часть продукта труда, которая удерживается из дохода теперь свободных рабочих и достается собственнику земли и капитала, разделяется далее между владельцами сырого продукта и владельцами промышленного продукта; наконец единая рента прежней эпохи распадается на земельную ренту и прибыль на капитал»[191]. Наиболее резкую экономическую разницу между эксплоатацией при господстве рабства и современной капиталистической эксплоатацией Родбертус усматривает в делении прибавочной стоимости, «удержанной из дохода» рабочих, на земельную ренту и прибыль на капитал. Решающим моментом капиталистического способа производства является не специфическая форма распределения новой стоимости между трудом и капиталом, а совершенно безразличное для процесса производства распределение прибавочной стоимости между различными ее потребителями! В остальном капиталистическая прибавочная стоимость как целое остается тем же, чем была «единая рента» для рабовладельца, — частным фондом потребления эксплоататора!

Родбертус, конечно, противоречит себе и в других местах и вспоминает о постоянном капитале, равно как и о необходимости его возобновления в процессе воспроизводства. Вместо деления совокупного продукта на две части, на v + m, он принимает таким образом деление на три части, на c + v + m. В своем «Третьем письме» он пишет о формах воспроизводства в рабовладельческом хозяйстве следующее: «Так как господин требует, чтобы часть рабского труда была употребляема на поддержание в прежнем состоянии или на улучшение полей, стад и орудий в сельском хозяйстве и промышленности, то так называемое ныне „возмещение капитала“ будет происходить так, что часть национального продукта хозяйства будет употребляться совершенно непосредственно и без вмешательства обмена и даже меновой стоимости для поддержания имущества в прежнем состоянии»[192]. Переходя к капиталистическому воспроизводству, он пишет: «Таким образом, теперь часть стоимости продукта труда употребляется или зачитывается на поддержание имущества, или как „возмещение капитала“: часть стоимости продукта труда употребляется в виде денежной платы рабочим на поддержание их жизни, и наконец, часть стоимости остается в руках владельцев земли, капитала и продукта труда как их доход, или как рента»[193].

Мы имеем здесь отчетливое деление на три части — на постоянный капитал, переменный капитал и прибавочную стоимость. То же самое он еще раз отчетливо формулирует, как особенность своей «новой» теории в том же «Третьем письме»: «После того как согласно этой теории при достаточной производительности труда та часть стоимости продукта, которая остается в виде дохода после возмещения капитала, разделяется вследствие собственности на землю и капитал между рабочими и владельцами как заработная плата и рента» и т. д.[194]. Родбертус в анализе стоимости совокупного продукта, невидимому, сделал здесь решительный шаг вперед по отношению к классической школе; несколько дальше он даже прямо критикует догмат Смита, и остается только удивляться, как ученые почитатели Родбертуса господа Вагнеры, Дитцели, Дили и К° упустили случай не зафиксировать «приоритет» их любимца по отношению к Марксу в таком важном пункте экономической теории. В действительности с вопросами о приоритете здесь обстоит столь же неблагополучно, как в теории стоимости вообще. Даже там, где Родбертус приходит, повидимому, к верному взгляду, этот взгляд в следующее же мгновение оказывается сплошным недоразумением или по крайней мере ошибкой. Как мало пользы фактически принесло Родбертусу деление национального продукта на три части — деление, к которому он постоянно подходил ощупью, лучше всего доказывает как раз его критика смитовского догмата. Она гласит буквально следующее: «Вы знаете, что, по мнению всех экономистов, начиная с Адама Смита, стоимость продукта распадается на заработную плату, земельную ренту и прибыль на капитал, так что идея основать доход различных классов, в том числе и части ренты, на разделении продукта не представляет новизны. Однако экономисты тотчас же впадают в заблуждение. Все они, не исключая даже школы Рикардо, делают прежде всего ту ошибку, что принимают не весь продукт, не законченное благо, не весь национальный продукт за единое целое, в разделе которого принимают участие рабочие, землевладельцы и капиталисты, но представляют себе разделение сырого продукта как особый процесс, в котором участвуют три участника, и разделение промышленного продукта как особый процесс, в котором участвуют только два участника. Таким образом эти системы рассматривают и сырой и промышленный продукты как особые самостоятельные блага, составляющие доход. Затем они делают, за исключением впрочем Рикардо и Смита, вторую ошибку, принимая естественный факт, что труд без содействия материи, следовательно без земли, не может произвести ни одного блага, за экономический факт, и считая тот общественный факт, что при разделении труда необходим капитал в современном смысле слова, первичным явлением. Они выдумывают таким образом основное экономическое отношение, в котором при обособленном в обществе владении землей, капиталом и трудом доли этих различных владельцев образуются таким образом, что земельная рента проистекает из содействия земли, предоставляемой землевладельцем для производства, прибыль на капитал — из содействия капитала, употребляемого для этой цели капиталистом, и заработная плата наконец — при содействии труда. Школа Сэя, которая полнее всего развила эту ошибочную теорию, создала даже понятие производительных услуг земли, капитала и труда, соответствующих долям различных владельцев в продукте для того, чтобы объяснить это участие в продукте производительными услугами каждого. Наконец третья несообразность заключается в том, что заработная плата и части ренты выводятся из стоимости продукта, в то время как стоимость продукта выводится из заработной платы и частей ренты, т. е. одно взаимно обосновывается другим. У некоторых авторов эта несообразность выступает с такой очевидностью, что в двух главах, непосредственно следующих одна за другой, излагается сначала „влияние рент на цены продуктов“, а затем „влияние цен продуктов на ренту“»[195].

При всех этих превосходных критических замечаниях, из которых последнее особенно тонко и в известном смысле предвосхищает соответствующую критику во втором томе «Капитала» Маркса, Родбертус спокойно принимает главную ошибку классической школы и ее вульгарных последователей, именно полное игнорирование части стоимости совокупного продукта, которая необходима для возмещения постоянного капитала общества. Эта путаница способствовала его увлечению странной борьбой против «падающей доли заработной платы».

Стоимость совокупного общественного продукта при капиталистических формах производства распадается на три части, из коих одна соответствует стоимости постоянного капитала, другая — сумме заработной платы, т. е. переменному капиталу, а третья — совокупной прибавочной стоимости класса капиталистов. Часть стоимости, соответствующая переменному капиталу, становится в пределах этой суммы относительно все меньше и меньше. Это происходит по двум причинам. Во-первых, в пределах c + v + m изменяется отношение (с) к (v + m), т. е. отношение постоянного капитала к новой стоимости; это изменение происходит в таком направлении, что с становится относительно все больше, a (v + m) все меньше. Это — простое выражение возрастающей производительности человеческого труда, который в полной мере сохраняет свою силу для всех экономически прогрессирующих обществ независимо от их исторических форм и который означает лишь, что живой труд в состоянии перерабатывать все большее количество средств производства в предметы потребления во все более короткое время. Так как (v + m) по отношению к стоимости всего продукта убывает, то вместе с тем уменьшается и (v) как часть стоимости совокупного продукта. Выступать против этого, стремиться к прекращению этого падения — значит, другими словами, противиться прогрессу производительности труда в его всеобщих проявлениях. Во-вторых, внутри (v + m) также происходит изменение в таком направлении, что (v) становится относительно все меньше, а (m) относительно все больше, т. е., что из вновь созданной стоимости на заработные платы выпадает все меньшая часть и все большая присваивается как прибавочная стоимость. Это — специфически капиталистическое выражение прогрессирующей производительности труда, которое однако при капиталистических условиях производства сохраняет столь же абсолютное значение, как и приведенный первый закон. Помешать государственными средствами постоянному уменьшению (v) по отношению к (m) — значит помешать тому, чтобы прогрессирующая производительность труда, уменьшающая издержки производства всех товаров, распространялась и на основной товар, на рабочую силу; это значит изъять этот товар из экономических влияний технического прогресса. Более того, «падающая доля заработной платы» является лишь другим выражением возрастающей нормы прибавочной стоимости, которая (норма) представляет собой самое могущественное средство для того, чтобы удержать падение нормы прибыли, а потому и движущую силу капиталистического производства вообще и в особенности технического прогресса в пределах этого производства. Устранить падение «доли заработной платы» законодательным путем таким образом означает устранить мотив существования капиталистического хозяйства, подрезать его жизненный нерв. Но представим себе вопрос конкретно. Отдельный капиталист, как и капиталистическое общество в целом, вообще не знает стоимости продуктов как суммы общественно-необходимого труда; он даже не в состоянии понять его таким образом. Капиталист знает ее лишь в производной форме издержек производства, — в форме, поставленной конкуренцией на голову. В то время как стоимость продукта распадается на части с + v + m, издержки производства в сознании капиталиста, наоборот, слагаются из c + v + m. Да и эти слагаемые представляются ему в видоизмененной и производной форме, во-первых, как снашивание его оновного капитала, во-вторых, как его затраты на оборотный капитал, включая сюда и затраты на заработную плату рабочим, и, в-третьих, как «обычная», т. е. средняя норма прибыли на весь его капитал. Каким же образом капиталист, вынужденный, скажем, законом в родбертусовском смысле, сохранит «постоянную долю заработной платы» по отношению к стоимости всего продукта? Этот замысел настолько же остроумен, как если бы мы захотели зафиксировать законодательным путем, что цена сырья при производстве всех товаров должна всегда составлять ни больше, ни меньше одной трети всей цены товаров. Ясно, что главная идея Родбертуса, на которую он возлагал надежды, которой он гордился, как новым открытием Архимеда, и которой он собирался радикально лечить капиталистическое производство, является со всех точек зрения капиталистического способа производства чистейшим вздором, к которому только и можно было притти через ту путаницу в теории стоимости, которая у Родбертуса нашла свою кульминационную точку в следующем несравненном положении: «Продукт должен в настоящее время (в капиталистическом обществе) иметь меновую стоимость точно так же, как он в античном хозяйстве должен был иметь потребительную стоимость»[196]. В античном обществе хлеб и мясо приходилось съедать, чтобы этим поддерживать жизнь, теперь человек уже становится сытым, когда он знает цену мяса и хлеба! Но что яснее всего вытекает из родбертусовской idee fixe «фиксированной доли заработной платы», так это его полная неспособность понять капиталистическое накопление.

Уже из приведенных цитат можно было заключить, что он, воспринимая неправильное представление, согласно которому целью капиталистического производства является производство предметов потребления для удовлетворения «человеческих потребностей», имеет в виду исключительно только простое воспроизводство. Ведь он все время говорит только о «возмещении капитала» и о необходимости давать капиталистам возможность продолжать «их предприятия в прежнем масштабе». Но его главная идея направлена прямо против накопления капитала. Зафиксировать норму прибавочной стоимости, воспрепятствовать ее росту — значит парализовать накопление капитала. На деле для Сисмонди, как и для Кирхмана, вопрос о равновесии между производством и потреблением был вопросом накопления, т. е. расширенного капиталистического воспроизводства. Оба они выводили нарушения в равновесии воспроизводства из накопления, возможность которого они оба отрицали. Разница между ними лишь в том, что один в качестве средства против этого рекомендовал торможение роста производительных сил вообще, в то время как другой предлагал все возрастающее применение их в производстве предметов роскоши и потребление прибавочной стоимости без остатка. Родбертус и здесь идет своим собственным путем. В то время как Сисмонди и Кирхман с большим или меньшим успехом пытаются уяснить явление капиталистического накопления, Родбертус ведет борьбу с понятием.

«Политико-экономы со времен А. Смита друг за другом повторяли и выставляли как всеобщую и абсолютную истину, что капитал возникает лишь путем сбережения и накопления». Против этой «ошибки» Родбертус выступает во всеоружии и на 60 печатных страницах детально доказывает, что капитал возникает не благодаря сбережению, а благодаря труду, что «ошибка» политико-экономов относительно «сбережения» происходит оттого, что они придерживаются ошибочного понимания, будто производительность присуща капиталу, что эта ошибка наконец получается из другой ошибки, что капитал есть капитал.