Кирхман, со своей стороны, очень хорошо понял, что скрывается за капиталистическим «сбережением». Он прекрасно излагает это в следующих словах: «Накопление капиталов заключается, как известно, не в простом умножении запасов или в собирании металла и денег, которые затем складываются без пользы в подвалах собственника; наоборот, тот, кто хочет сберегать, употребляет сам или через других сбереженную сумму как капитал с производительной целью, чтобы получить от этого доходы. Эти доходы возможны только потому, что эти капиталы помещаются в новые предприятия, которые благодаря производимым продуктам оказываются в состоянии давать требуемые проценты. Один строит судно, другой — овин, третий возделывает при помощи капитала пустопорожнее поле, четвертый выписывает себе новую прядильную машину, пятый покупает больше кожи и нанимает больше подмастерьев для расширения своей сапожной мастерской и т. д. Только при таком применении сбереженный капитал может приносить проценты (т. е. прибыль), которые и составляют конечную цель всякого сбережения»[197]. To, что Кирхман рисует здесь в неуклюжей форме, но в общем правильно, является не чем иным, как процессом капитализации прибавочной стоимости, процессом капиталистического накопления, которое и составляет весь смысл «сбережения», защищаемого с правильным инстинктом классической экономией, «начиная с А. Смита». Поэтому Кирхман со своей точки зрения вполне последователен, когда он выступает против накопления и против «сбережения», так как кризисы согласно его пониманию — и пониманию Сисмонди — являются прямым результатом накопления. Родбертус и здесь «более основателен». К несчастью своему он усвоил из рикардовской теории стоимости тот взгляд, что труд является единственным источником стоимости, а следовательно, и капитала. И этой элементарной мудрости оказывается вполне достаточно, чтобы лишить его возможности видеть все сложные отношения производства и движения капитала. Так как капитал возникает благодаря труду, то накопление капитала, т. е. «сбережение», капитализация прибавочной стоимости, является простым шарлатанством.
Чтобы распутать этот запутанный клубок ошибок «политико-экономов, начиная с времен А. Смита», он, как это само собой разумеется, берется за «изолированного хозяина» и продолжительной вивисекцией несчастного червяка доказывает все, что ему нужно. Так, он уже здесь находит «капитал», разумеется, ту знаменитую «первую палку», при помощи которой политическая экономия «начиная с А. Смита», сбивает с древа познания плоды своей теории капитала.
Возникает ли палка из «сбережения»? — спрашивает Родбертус. И так как всякий нормальный человек понимает, что из «сбережений» никакой палки получиться не может, но что Робинзон должен себе изготовить палку из дерева, то этим самым доказано также, что «теория сбережений» совершенно неправильна. Далее, «изолированный хозяин» при помощи палки сбивает себе плод с дерева; этот плод составляет его «доход». «Если бы капитал был источником дохода то можно было бы доказать это отношение уже на этом первоначальном и наипростейшем примере. Но можно ли, не насилуя вещей и понятий, называть палку источником всего дохода или части его, — дохода, состоящего в данном случае из сбитого с дерева плода; можно ли сводить этот доход, в целом или отчасти, к палке, как его причине, „рассматривать его в целом или отчасти, как продукт палки?“» Конечно, нет. И так как плод является продуктом не палки, которой его сбивают, а дерева, на котором он вырос, то Родбертус этим самым уже доказал, что все политико-экономы, «начиная с А. Смита», делали грубую ошибку, когда они утверждали, что доход происходит от капитала. Выяснивши таким образом на «хозяйстве» Робинзона все основные понятия политической экономии, Родбертус переносит полученные этим путем определения сперва на воображаемое общество «без собственности на капитал и землю», т. е. с коммунистической собственностью, а затем на общество «с собственностью на капитал и землю», т. е. на современное общество, и, оказывается, что все законы хозяйства Робинзона в полной мере сохраняют свою силу и для этих обеих форм хозяйства. Здесь Родбертус предлагает теорию капитала и дохода, которая венчает его утопическую фантазию. Открыв, что у Робинзона «капитал» представляет собой попросту средства производства, он и в капиталистическом хозяйстве отождествляет капитал со средствами производства, и сводя таким образом мановением руки капитал к постоянному капиталу, он во имя справедливости и морали протестует против того, что средства существования рабочих, их заработная плата, также рассматриваются как капитал. Против понятия переменного капитала он ведет горячую борьбу, так как это понятие является причиной всех зол! «Политико-экономы, — упрашивает он, — все же могли бы здесь удостоить меня вниманием и беспристрастно решить, прав ли я, или они! Здесь — узел всех ошибок господствующей системы относительно капитала, здесь последнее основание и теоретической и практической несправедливости по отношению к рабочим классам»[198]. «Справедливость», видите ли, требует, чтобы «реальные блага, составляющие заработную плату» (reale Lohnguter) рабочих, причислялись не к капиталу, а к категории дохода. Правда, Родбертус хорошо знает, что для капиталиста «авансированная» им заработная плата является частью его капитала, подобно другой части, авансированной в виде неодушевленных средств производства. Но по Родбертусу это относится только к отдельному капиталу. Лишь только он обращается ко всему общественному продукту и ко всему производству, как он объявляет капиталистические категории производства призраком, злостной ложью и «несправедливостью». «Нечто совершенно отличное от капитала самого по себе, капитальных предметов (Kapital gеgеnstandе ), капитала с точки зрения нации, представляет собой частный капитал, капитальное имущество (Kapital vermogеn), капитальная собственность (Kapital еigеntum), — то, что теперь вообще понимается под „капиталом“»[199]. Отдельные капиталисты производят капиталистически, а все общество производит точно так же, как Робинзон, т. е. как собирательный собственник — коммунистически: «Для этой общей и национальной точки зрения не имеет значения то обстоятельство, что теперь совокупный национальный продукт на всех различных ступенях производства в больших или меньших частях составляет собственность отдельных частных лиц, которых никоим образом нельзя причислить к действительным производителям; что последние производят весь этот национальный продукт постоянно лишь на службе у этих немногих собственников, никогда не являясь собственниками своего собственного продукта». Отсюда вытекают, конечно, известные особенности отношений и для общества в целом: во-первых, «обмен» как посредник и, во-вторых, неравномерное распределение продукта. «Но как мало все эти последствия мешают тому, чтобы движение национального производства и форма национального производства и форма национального продукта оставались в общем теми же (как при господстве коммунизма), — так же мало изменяют они с национальной точки зрения, в каком бы то ни было отношении установленную выше противоположность между капиталом и доходом». Сисмонди, подобно Смиту и немногим другим, трудился в поте лица своего, чтобы освободить понятие капитала и дохода от противоречий капиталистического производства; Родбертус поступает проще; он для общества в целом попросту упускает из виду все определенные формы (Formbestimmtheiten) капиталистического производства, называет «капиталом» средства производства и «доходом» средства потребления, — и баста! «Собственность на землю и капитал оказала существенное влияние лишь на участников обращения. Если же представлять себе нацию как единое целое, то это последнее влияние исчезает»[200]. Итак, лишь только Родбертус подходил к действительной проблеме, к совокупному капиталистическому продукту и его движению, как он обнаруживал типическое пренебрежение утописта к историческим особенностям производства, и к нему как нельзя лучше подходит замечание Маркса по адресу Прудона, что, когда он говорит об обществе в целом, то у него получается, что оно как будто перестает быть капиталистическим. С другой стороны, на примере Родбертуса можно еще раз видеть, как беспомощно блуждала вся политическая экономия до Маркса в своих попытках привести в соответствие вещественные точки зрения процесса труда с точками зрения стоимости капиталистического производства, формы движения отдельного капитала с формами движения всего общественного капитала. Эти попытки колеблются обыкновенно между двумя крайностями: между вульгарным пониманием a la Сэй и Мак Куллох, для которых существуют вообще только точки зрения отдельного капитала, и утопическим пониманием a la Прудон и Родбертус, для которых существуют лишь точки зрения процесса труда. Здесь только научаешься понимать, какой яркий свет был пролит на весь вопрос благодаря марксовской схеме простого воспроизводства, которая охватывает все эти точки зрения в их совпадении и противоречии и которая в двух рядах чисел изумительной простоты разрешает безнадежную путаницу бесчисленных томов.
Что капиталистическое присвоение при таком понимании капитала и дохода становится необъяснимым, понятно само собой. Родбертус недаром объявляет это присвоение попросту «грабежом» и клеймит его перед судом права собственности, по отношению к которому оно является постыдным нарушением. «Итак, когда эта личная свобода (свобода рабочих), которая юридически заключает в себе собственность на стоимость продукта труда, в силу принуждения, оказываемого собственностью на землю и капитал по отношению к рабочим, ведет на практике к отчуждению этого притязания собственности, то собственники как будто бы удерживаются от признания этой великой и всеобщей несправедливости инстинктивным страхом, что история может вывести из этого свои строгие и неумолимые силлогизмы»[201]. «Поэтому эта теория (теория Родбертуса) служит во всех своих частностях доказательством того, что те панегиристы современных отношений собственности, которые никак не могут удержаться от того, чтобы не обосновывать собственность на труде, попадают в полнейшее противоречие со своим собственным принципом. Она доказывает, что современные отношения собственности покоятся как раз на всеобщем нарушении этого принципа и что крупные индивидуальные имущества, накопляющиеся в современном обществе, с каждым вновь родившимся рабочим увеличивают издавна накопляющуюся в обществе награбленную добычу»[202]. А раз прибавочная стоимость объявлена «награбленной добычей», то возрастающая норма прибавочной стоимости выступает как «удивительная ошибка современной экономической организации»[203]. Прудон в своем первом памфлете развил по крайней мере парадоксальное, грубое, но революционно звучащее положение Бриссо: собственность это кража; Родбертус — что капитал есть кража собственности. Сравните с этим главу в «Капитале» Маркса о превращении законов собственности в законы капиталистического присвоения — главу, которая дает мастерской образец исторической диалектики, и вы еще раз сумеете констатировать «приоритет» Родбертуса. Во всяком случае Родбертус благодаря своим декламациям против капиталистического присвоения с точки зрения «права собственности» закрыл себе дорогу к пониманию процесса возникновения прибавочной стоимости из капитала точно так же, как он раньше благодаря своим декламациям против «сбережения» закрыл себе дорогу к пониманию процесса возникновения капитала из прибавочной стоимости. Таким образом Родбертусу недостают все предпосылки для понимания капиталистического накопления, и он ухитряется в этом остаться позади даже самого Кирхмана.
Итак, Родбертус хочет неограниченного расширения производства, но без всяких «сбережений», т. е. без капиталистического накопления! Он хочет неограниченного роста производительных сил, но в то же время фиксированной нормы прибавочной стоимости, устанавливаемой законодательным путем! Одним словом, он обнаруживает полное непонимание как истинных основ капиталистического производства, которое он хочет реформировать, так и важнейших выводов классической политической экономии, которые он критикует.
Не потому ли проф. Диль говорит, что Родбертус благодаря своей «новой теории дохода» и разграничению логической и исторической категорий капитала (пресловутый «капитал в себе» в противоположность отдельному капиталу) проложил в теоретической политической экономии новые пути? И не потому ли проф. Адольф Вагнер называет его «Рикардо экономического социализма», чтобы таким образом засвидетельствовать одним ударом свое собственное непонимание как Рикардо и Родбертуса, так и социализма? Лексис же даже находит, что Родбертус по силе абстрактного мышления стоит по крайней мере на одном уровне со «своим британским соперником», и «виртуозностью вскрытия глубочайшей связи явлений», «живостью фантазии» и прежде всего своей «этической точкой зрения по отношению к хозяйственной жизни» далеко превосходит его. Напротив того, то, что Родбертус действительно сделал в теоретической экономии помимо его критики земельной ренты Рикардо: его местами совершенно ясное разграничение между прибавочной стоимостью и прибылью; его рассмотрение прибавочной стоимости как целого и сознательное отграничение последнего от его частичных явлений; его местами превосходная критика смитовского догмата о составе стоимости товаров; его резкая формулировка периодичности кризисов и анализ их форм проявления — эти ценные попытки пойти дальше Смита-Рикардо в анализе, который должен был потерпеть крушение на путанице в основных понятиях, — все это для официальных поклонников Родбертуса большей частью китайская грамота. Франц Меринг уже указал на замечательный удел Родбертуса: за его воображаемые великие дела в области политической экономии его превознесли до небес; напротив того, за его истинные политические заслуги он теми же людьми рассматривался как «глупец». Но в нашем случае дело идет даже не о противоположности между его экономической и политической деятельностью: даже на поприще теоретической политической экономии его панегиристы воздвигли ему огромный памятник на том песчаном поле, где он копался с безнадежным рвением утописта, в то время как они дали зарасти сорной травой и предали забвению ту пару скромных грядок, на которых он оставил несколько плодотворных ростков[204].
В целом нельзя утверждать, что проблема накопления в прусско-померанском обсуждении подвинулась вперед со времени первой контроверзы. Если экономическое учение о гармонии тем временем спустилось с высот Рикардо до уровня Бастиа-Шульце, то и социальная критика, в соответствии с этим, завершила свое падение от Сисмонди до Родбертуса. И если критика Сисмонди в 1819 г. была историческим подвигом, то реформистские идеи Родбертуса уже в самом начале, а тем более в его позднейших повторениях, были жалким шагом назад.
В споре между Сисмонди и Сэем-Рикардо одна сторона доказывала невозможность накопления вследствие кризисов и предостерегала против развития производительных сил, другая сторона доказывала невозможность кризисов и защищала безграничное развитие накопления. Несмотря на ложность своих исходных точек, обе они были в своем роде последовательны. Кирхман и Родбертус — иначе и не могло быть — оба исходят из фактов кризисов. Но несмотря на то, что кризисы теперь, после исторического опыта полустолетия, как раз своей периодичностью отчетливо выказали себя лишь формой движения капиталистического воспроизводства, несмотря на это проблема расширенного воспроизводства всего капитала, проблема накопления, и здесь была целиком отождествлена с проблемой кризисов и поставлена на безнадежный путь искания средства против кризисов. Одна сторона видит такое средство в потреблении капиталистами всей прибавочной стоимости, т. е. в отказе от накопления, другая сторона — в законодательном фиксировании нормы прибавочной стоимости, т. е. тоже в отказе от накопления. Особенная причуда Родбертуса покоится при этом на том, что он без капиталистического накопления ожидает безграничного капиталистического роста производительных сил и богатства и отстаивает его. В то время, когда высокая ступень зрелости капиталистического производства должна была в ближайшем будущем сделать возможным его основной анализ, произведенный Марксом, последняя попытка буржуазной экономии справиться даже с проблемой воспроизводства выродилась в нелепую детскую утопию.