Пришпоренный Лютик кинулся к дороге, но вдруг, задев о ветки, фуражка всадника слетела наземь. Так же стремительно, как и вскочил в седло, Стрелков слез с седла. Пока отыскивал в зарослях свою фуражку — горячность заметно прошла. Он уже медленно подошел к коню, похлопал его по лоснящемуся крупу и с шутливой укоризной прошептал:
— Стыдно, товарищ Лютик, очень даже стыдно!.. Ежели ты разведчик, так не пори горячку, а наперед подкрадись к ним и выведай все… Ежели свои — крикни им: привет!
Стрелков взял коня под уздцы и осторожно повел его к дороге. Возле длинной и узкой гати он ослабил коню намокшие подпруги и уложил его в лежку. Голоса людей долетали сюда уже не шмелиным жужжанием, а отдельными обрывками фраз.
Однако было грустно уходить от коня, и Стрелков медлил. Вдруг он порывисто нагнулся к коню, чмокнул его в теплые губы и коротко, как приказ, сказал:
— Ушел… Привет, дружина!
Лютик проводил хозяина умным взглядом, улегся поудобнее и по-заячьи поставил уши. Стрелков нырнул в заросли и, не упуская из виду блестящие от дождя бревна гати, пополз прямо на голоса. Мокрый осокорь покорно и бесшумно сгибался под его телом, зеленая пена пышного мха и лишайников неприятно липла к рукам, к лицу, к одежде, цеплялась за оружие и жадно засасывала колени. Стрелкову казалось, что плывет он по заплесневелому, нагретому солнцем озеру, стремится к далекому зеленому островку и чувствует, что не выплыть ему…
Вдруг над головой разведчика громко фыркнул конь. Стрелков упал лицом в мох. Прошло несколько минут, пока он решился приподнять свою голову от земли. Гать и болото остались позади. Рядом, шагах в двух от него стояло несколько лошадей. Они, посапывая, мягко жевали листву. Сбруя коней была пестрой: желтые английские седла и черные русско-крестьянские уздечки, японские массивные саквы у аккуратных казачьих седел. Хвосты и гривы животных были длинны и косматы.
— Форма не наша, — сообразил разведчик, — надо назад… Но где люди?
Он стал считать лошадей, но звук голосов привлек его слух: люди были в двух саженях, и Стрелков скорее почувствовал, чем услышал их дыхание. Он попытался отползти назад, поднял руку, чтобы придержать фуражку, и, как укушенный, отдернул ее назад… Шагах в десяти стоял человек. Широким плечом он прислонился к дереву и спокойно курил коротенькую трубку. Ствол нерусского ружья был прижат к груди, на которой четко сверкали кресты.
Словно прибитый к земле невидимыми гвоздями, Стрелков затаил дыхание. „Беги… назад… — стучало в голове, — я от дедушки ушел, я от бабушки ушел… Эх, мама“…