В 8 часов подается обед. К обеду иногда приезжает рунд. Его обязанность проверять городские караулы ночью.
В 9 часов вечера производится вечерняя заря. Весь караул выстраивается на платформе, командуется:
— Смирно! На молитву, шапки долой!
Караульный унтер-офицер громко читает: «Отче наш». По окончании командуется:
— Накройсь! — и караул уводится внутрь.
Наступает время «после вечерней зари», когда караул на платформу не вызывается и никаких команд в караульном помещении не подается, чтобы не будить отдыхающих.
Мы, офицеры, снимаем мундиры и остаемся в пальто прямо на-рубашку, т. к. в Зимнем дворце топят на совесть и, нужно полагать, из-за несовершенства центрального отопления, воздух ненормально сухой. За время караула одними офицерами выпивается несколько графинов воды. Сколько пьют чины, не поддается учету.
Часа в 2 ночи, с караульным унтер-офицером, выходишь поверять часовых у подъездов на Дворцовой площади и на Набережной. Мороз усилился. По всей Неве гуляет ледяной ветер. Стекла фонарей полузалеплены искрящимся снегом. На набережной пусто. Изредка от Троицкого моста пронесутся сани, или прошуршит автомобиль.
Часовые стоят в тулупах с поднятыми воротниками. Можно, конечно, попытаться подойти незаметно, посмотреть, не залез ли часовой в будку и не спит ли он там. Но такую чудовищную вещь даже и представить себе нельзя. Гвардейские часовые на постах не спят.
Можно попытаться смутить его душевный покой и подловить его в незнании прав и обязанностей часового. Например, сделать попытку взять у него из рук винтовку или приказать ему снять тулуп. Но на это, наверно, получишь гордый ответ: