Нича. Я велел ему раздеться. Он было заупрямился, я бросился на него, как собака, да так, что уж он рад бы хоть век без платья ходить; ну и разделся донага. Он дурен лицом. У него большой нос, кривой рот, но такое тело, что ты лучше никогда и не видывал.
Белый, белый, гибкий, полный; об остальном и спрашивать нечего.
Лигурио. Ну, это вы не так рассуждаете; надо рассматривать все.
Нича. Да ты шутишь, что ли? Уж коль месить квашню, так месить до дна: потом я осмотрел, здоров ли он. Будь-ка у него какая болезнь, так со мной-то что же
будет? Ну-ка, скажи.
Лигурио. Да, вы справедливо рассуждаете.
Нича. Когда я убедился, что он здоров, я вывел его и провел в спальню. Положил его на постель и, прежде чем уйти, пощупал рукой, как дела; я не так глуп, меня на мякине не обманешь.
Лигурио. Как умно вели вы все это дело.
Нича. Убедившись осязательно, что все дело в порядке, я вышел из спальни, запер дверь и пошел к теще, которая была у камина; всю ночь мы с ней рассуждали.
Лигурио. Какие же рассуждения были у вас?