Войдя в детскую, он закрыл дверь и впервые за вечер почувствовал себя в безопасности. Марианна упала на пол, поднялась, позвала: «Папа, смотри», — поднялась, упала снова и так продолжала вставать и падать. Энди сидел на детском стульчике, расшатывая зуб. Мартин открыл воду в ванной, вымыл руки и позвал сына.
— Ну-ка, посмотрим на твой зубик. — Мартин сел на унитаз и поставил перед собой Энди, придерживая его коленями. Ребенок открыл рот, и Мартин ухватился за зуб. Раскачал, быстро дернул, и перламутровый молочный зуб оказался у него в руке. На лице Энди попеременно отразились ужас, удивление и восторг. Он набрал в рот воды и сплюнул в раковину.
— Смотри, папа! Кровь! Марианна!
Мартину нравилось купать детей, он невыразимо любил нежные обнаженные тела, столь беззащитные в воде. Эмили неправа, заявляя, что он показывает, кто ему дороже. Намыливая нежное тельце сына, он чувствовал — невозможно испытывать любовь сильнее. Но он признавал, что любит детей по-разному. Его любовь к дочери была глубже, с оттенком грусти — нежность сродни боли. Сыну он каждый день вдохновенно придумывал новые шутливые прозвища, но девочку всегда называл только Марианной, и в его голосе всякий раз звучала только ласка. Мартин вытер животик ребенка и нежный пах. Умытые лица детей сияли, словно бутоны, любимые одинаково.
— Я положу зуб под подушку. И получу четверть доллара.
— За что?
— Ну, ты же знаешь, папа. Джонни получил за свой зуб четвертак.
— Кто же кладет монетку? — спросил Мартин. — Я раньше думал, феи оставляют ее по ночам. Хотя в мое время было только десять центов.
— Это в детском саду так говорят.
— И кто же ее кладет?