— Х-хы, — хрипит Панфил, растирая ему мягкую грудь.
А Лохов ведет умную беседу со мной.
— Неправильность, какую я вижу в газете вашей, та, что вы делаете из нее окружной суд, — внушает он мне. — Вы всё — судите, а это-лишнее! Как церква должна поучать нас, так газета обязана рассказывать нам обо всем, что и где случилось. А судить — не дело попов, того меньше — газетчиков.
— Верно, — скрепил Сухомяткин речь кума.
Тот продолжает, но уже не внушительно, а — с обидой:
— Газета для удовольствия жителей, а не для скандала. Утром сядешь чай пить, лежит она тут же, на столе, а ты не решаешься в руки взять ее, — в ней, может быть, такое про тебя сказано, что она тебе весь день испортит. А деловой человек нуждается в душевном спокойствии.
Я молчу. Этот человек имеет основания жаловаться: о нем пишут часто, но хорошо — никогда!
Стекла окна дымятся белым дымом. Липовая баня — точно восковая, тает.
— Я готов! — возглашает Сухомяткин. — Теперь — париться!
Он весь в мыле, как в страусовых перьях, лезет на полок, кучер снова поддает в каменку квасом, Сухомяткин визжит, а Лохов мрачно поощряет кучера: