Говоря о Томилине, Иван Дронов всегда понижал голос, осторожно оглядывался и хихикал, а Клим, слушая его, чувствовал, что Иван не любит учителя с радостью и что ему нравится не любить.
— Ты думаешь — он с кем говорит? Он с чортом говорит.
— Чертей нет, — строго заявил Клим.
Дронов пренебрежительно заглянул в глаза его, плюнул через левое плечо свое, но спорить не стал.
Ревниво наблюдая за ним, Самгин видел, что Дронов стремится обогнать его в успехах и легко достигает этого. Видел, что бойкий мальчик не любит всех взрослых вообще, не любит их с таким же удовольствием, как не любил учителя. Толстую, добрейшую бабушку свою, которая как-то даже яростно нянчилась с ним, он доводил до слез, подсыпая в табакерку ей золу или перец, распускал петли чулков, сгибал вязальные спицы, бросал клубок шерсти котятам или смазывал шерсть маслом, клеем. Старуха била его, а побив, крестилась в угол на иконы и упрашивала со слезами:
— Матерь божия, прости, Христа ради, за обиду сироте!
Потом, сунув внуку кусок пирога или конфекту, говорила, вздыхая:
— На, Дронов, ешь, темная башка. Мучитель мой.
— Отец у тебя смешной, — говорил Дронов Климу. — Настоящий отец, он — страшный, у-ух!
Около Веры Петровны Дронов извивался ласковой собачкой, Клим подметил, что нянькин внук боится ее так же, как дедушку Акима, и что особенно страшен ему Варавка.