Публика примолкла, заинтересованная истерическим наскоком боярина и добродушным удивлением бородатого мастерового.
— Нельзя? — спросил он. — Почему нельзя?
— Вы отрицаете смысл романсов, вы даже как будто иронизируете…
— Бесстрастием хвастаетесь, — крикнула Любаша;
Кутузов густо засмеялся.
— Да — вы прямо скажите: плохо!
— Позвольте мне объяснить, — требовательно попросил Никодим Иванович, и, когда Лютов, покосясь на него, замолчал, а Любаша, скорчив лицо гримаской, отскочила в сторону, писатель, покашляв в рукав пиджака, авторитетно заговорил:
— Хорошо, но — не так. Вы поете о страдании, о волнениях страсти…
— Ну, знаете, я до пряностей не охотник; мне мои щи и без перца вкусны, — сказал Кутузов, улыбаясь. — Я люблю музыку, а не слова, приделанные к ней…
Лютов обернулся, крикнул в буфет: