Никонова, стоя в двери, шепталась с полногрудой, красивой женщиной в розовой кофте.
— Ну, да, — нетерпеливо сказала она. — Дома нет!
И, подойдя к Самгину, спросила:
— Уютная, миленькая нора у меня?
Он взял ее руки и стал целовать их со всею нежностью, на какую был способен. Его настроила лирически эта бедность, покорная печаль вещей, уставших служить людям, и человек, который тоже покорно, как вещь, служит им. Совершенно необыкновенные слова просились на язык ему, хотелось назвать ее так, как он не называл еще ни одну женщину.
«Родная. Сестра».
Но он молчал, обняв ее талию, крепко прижавшись к ее груди, и, уже ощущая смутную тревогу, спрашивал себя:
«Неужели это — серьезно?»
Движением спины она разорвала его руки.
— Так вы… рады видеть меня?