Он снова начал о том, как тяжело ему в городе. Над полем, сжимая его, уже густел синий сумрак, город покрывали огненные облака, звучал благовест ко всенощной. Самгин, сняв очки, протирал их, хотя они в этом не нуждались, и видел пред собою простую, покорную, нежную женщину. «Какой ты не русский, — печально говорит она, прижимаясь к нему. — Мечты нет у тебя, лирики нет, все рассуждаешь».
«Возможно, что она и была любовницей Васильева», — подумал он и спросил: — Ты, конечно, понимаешь, как важно было бы узнать, кто эта женщина?
— Какая? — удивился Дронов. — Ах, эта! Понимаю. Но ведь дело давнее.
Самгину было уже совершенно безразлично — убил или не убивал Дронов полковника, это случилось где-то в далеком прошлом.
— Не забудь! — говорил Дронов, прощаясь с ним на углу какого-то подозрительно тихого переулка. — Не торопись презирать меня, — говорил он, усмехаясь. — У меня, брат, к тебе есть эдакое чувство… близости, сродства, что ли…
«Опасный негодяй, — думал Самгин, со всею силою злости, на какую был способен. — Чувство сродства… ничтожество!»
«Но ведь это еще хуже, если ничтожество, хуже», — кричал темнолицый больной офицер.
«Нет, — до чего же анархизирует людей эта жизнь! Действительно нужна какая-то устрашающая сила, которая поставила бы всех людей на колени, как они стояли на Дворцовой площади пред этим ничтожным царем. Его бессилие губит страну, развращает людей, выдвигая вождями трусливых попов».
Никогда еще Самгин не чувствовал себя так озлобленным и настолько глубоко понимающим грязный ужас действительности. Дома Спивак сказала ему очень просто:
— Умер Корнев. Можете написать листок? Он едва удержался, чтоб не сказать: «С наслаждением».