Курит он жадно, глоток за глотком, точно боится, что отнимут у него папиросу. Я спрашиваю его:
— Что, дядя Семён, доволен ты этой службой?
— Ничего! Что ж? Катаюсь вот! — не сразу молвил он. И бросив окурок, зарыл его в песке каблуком сапога.
Спрашивает:
— Ты в солдатах служил?
— Нет.
— А походка у тебя — как у солдата…
Хочу я разговориться с ним и — не умею, не могу начать. Веет от него водкой и ещё чем-то тяжёлым, что связывает мысли.
— А что, — мол, — Пётр Васильич Кузин не родня тебе?
— Кузин? Нет!