Сумрачные разошлись рассветовцы по домам.
Вот и не спится теперь деду Артему. Месит кулаками подушку, ворочается с боку на бок, вздыхает.
— Бабка, Катюша! А вдруг посягатель не отнесет? Что тогда? А? Пятно на колхоз? Да я ж, Катюша, вот этими руками честь его добывал. Али не жалко мне нашей чести?.. И пойдет, значит, по округе молва: дескать, рассветовские колхозники на ведерко соседское позарились. Срамота! Бабка, Катюша! Вот что я, значит, придумал. Это наше... ведерко новое... давай отнесу! А?
— Укрыть посягателя?
— Луку Ильича успокоить. Колхоз от стыда уберечь. Нельзя ж, Катюша, чтобы из-за одного прохвоста весь колхоз пятно носил. А потом мы тут сами разберемся.
— Отнести, оно, конечно, не мешало б для верности. Но вдруг они там, веселовские, в кустах сидеть будут и подмечать: кто ведерко к колодцу доставит, тот и есть посягатель. Добьешься себе позору на всю жизнь!
Дед Артем досадливо машет рукой и опускается на подушку. Тихо в горнице... И представилось деду Артему: теплая комната, койка, на койке лежит посягатель. Крепко обнял веселовское ведерко — и, знай, похрапывает. Часы же стучат и стучат, так и достучатся до утра. А утром... просторный зал суда, до отказа набитый народом.
Лука Ильич в переднем ряду сидит козырем. Его дело правое. А дед Артем — ответчик. Совестно ему посмотреть на народ, так и сидит, трещины на полу считает. А кругом шепот, смешки: «Рассветовские-то, ха-ха, слыхал? Ведерко в Веселом свистнули!», «Рассветовские? Да ну? Такой был колхоз!..», «С малого, известно, начинается…» «Это так...»
Вспотевший от волнения дед молча спускается с койки, натягивает сапоги.
— Куда ты, Артем?