СЕВЕРЦЕВ: Не в этом дело. Демократия — отжившая форма государственной системы. Слишком тяжеловесная для нашей эпохи… Эх, не готовы мы еще, майор, к «последнему и решительному». Нам бы десяточка два водородных бомб — мы бы без всяких ультиматумов в одну бы ночь оставили от Америки лишь географическое понятие. А потом — предъявляй нам ультиматум.
РАСШИВИН: Значит, джентльмены заныли по всему миру об аресте-то.
СЕВЕРЦЕВ: Отчаяннейшим образом. Что ж: наше дело, как говорится, правое. Их подзащитный оказался шпионом, а со шпионами и они не церемонятся. Вспомните дело Губичева… Так с «пересадкой» чертежа всё обошлось благополучно?
РАСШИВИН: Идеально (пауза). Да-а, Климов попал в историю…
СЕВЕРЦЕВ: По совести говоря, майор, мне его жалко. Но уж больно удобен он — лучшего не найдешь. А когда творятся большие дела — с судьбой единиц считаться не приходится.
РАСШИВИН: Да и парень-то он шаткий. Пребывание в Америке кое в чем пошатнуло его. Сами знаете. Такие со временем, если попадают в заграничную командировку — тягу дают. А мы — отвечай за них… Нет, а старик-то!
СЕВЕРЦЕВ: Кто, Широков?
РАСШИВИН: Да.
СЕВЕРЦЕВ: Контрик. Об этом мы знаем. Но ведь что поделаешь — крупнейший и единственный специалист… Со временем, конечно, придется изолировать, а пока…
РАСШИВИН (вспыхивает красная лампочка): Сигнал!