душа его касалась этой грани, но лишь на миг -- а через миг уносилась могущественным взмахом орлиного крыла на непостижные для нас вершины, где и "дуновение чумы", и "ураганы", и всякая другая гибель звучали в мировой гармонии, как
Неизъяснимы наслажденья,
Бессмертья, может быть, залог.
Был и Тютчев у этой грани; но душе его было дано сбрасывать оковы раздельного бытия и, сливаясь с природой, знающей смерть лишь как вечное возвращение жизни, убегать от страшного лика тени смертной.
Великолепное рассудочное обращение к смерти Баратынского
О, дочь верховного эфира,
О, светозарная краса и т. д. --
самым тоном своим говорит, как далек от поэта был по существу этот образ.
Ни Полонский, ни Майков, ни Плещеев, ни Фет, ни другие с менее прославленными именами не подходили так близко и так надолго к тайнам гроба и воскресения, как это случилось с современными нам поэтами в два последние десятилетия.
Никто из людей ни разу не сделал этого шага добровольно и сознательно.