Мне показалось, что боль в плече немного утихла. Я нашел удобное положение, вытянулся и заснул с мыслью о маме, взволнованный, но уже не такой огорченный.
Самое неприятное в этой истории было то, что задерживался наш побег, а между тем наступала осень и с нею плохая погода. Под открытым небом можно ночевать в теплые летние ночи, но не в ноябре, когда ночи длинные и холодные, когда идут дожди, а иногда и снег.
Дьелетта не разрешала мне работать, она сама ухаживала за зверями и ждала моего выздоровления, кажется, с еще большим нетерпением, чем я сам. А когда я ей говорил, что благоразумнее, пожалуй, подождать до весны, она очень сердилась.
— Если ты останешься здесь, — возразила она, — ты не доживешь до весны. Лаполад начнет тебя учить кувыркаться на трапеции, и ты расшибешься. К тому же мы все дальше и дальше уходим от Парижа, а весной, вероятно, будем уже на юге.
Этот довод окончательно убедил меня.
Надо было скорее выздоравливать. Каждое утро Дьелетта осматривала мое плечо; затем я становился спиной к повозке и поднимал насколько мог больную руку, а она делала ножом зарубку на стенке. Сравнивая высоту этой зарубки с предыдущей, мы день за днем следили, как идет мое выздоровление…
Из Алансона мы приехали в Вандом, а из Вандома в Блуа. Из Блуа собирались ехать в Тур, и было решено, что там я начну снова участвовать в представлениях. Поэтому мы с Дьелеттой решили покинуть труппу в Блуа и через Орлеан идти в Париж. Она дала мне денег, и я купил в Вандоме у букиниста подержанную карту Франции. С помощью шпильки я смастерил циркуль и высчитал, что от Блуа до Парижа сорок лье. Пройти такой путь в ноябре очень трудно, потому что дни в это время года короткие — не более десяти часов. Дьелетта не привыкла много ходить. Сможет ли она идти по шесть лье в день? Она уверяла меня, что сможет, но я в этом сильно сомневался. Во всяком случае, нам придется идти не меньше недели. К счастью, Дьелетта подкопила немного денег, и теперь у нас набралось десять франков. Мы запаслись провизией, башмаки мои были готовы, а Дьелетте посчастливилось найти на дороге старую лошадиную попону, которой мы решили укрываться ночью.
Теперь все было готово, и мы ждали только моего полного выздоровления, которое, по нашим расчетам, а главное, судя по зарубкам на стене, должно было наступить ко времени нашего отъезда из Блуа. Но тут взбунтовался Мутон, обычно такой смирный и послушный, и опять задержал наш побег.
Как-то вечером два англичанина, восхищавшихся Дьелеттой, подошли к ней, после того как вся публика уже разошлась, и попросили ее еще раз показать свое искусство. Лаполад охотно согласился исполнить их просьбу, уверенный в том, что эти сытые и, наверно, щедрые господа хорошо ему заплатят. Дьелетта снова вошла в клетку.
— Какое прелестное дитя!