Некоторое время мы шли молча, смущенные, нам обоим надо было поговорить, но мы не знали, с чего начать. Дьелетта первая прервала это тягостное молчание.
— Пойдем потише, — сказала она, — мне надо тебе что-то сказать.
Начало было положено; теперь заговорил и я:
— Мне тоже надо кое-что сказать тебе. Вот письмо, которое ты передашь маме.
— Почему письмо? Почему ты не войдешь со мной? Почему ты не хочешь сам отвести меня к маме? Ты ведь не знаешь, захочет ли она меня принять? А если она меня выгонит, куда я денусь?
— Не говори так, ведь ты не знаешь маму.
— Нет, я знаю, какая она. Но неизвестно, простит ли она мне, что я не уговорила тебя остаться. Поверит ли, что я упрашивала и умоляла тебя, а ты не послушался и все-таки ушел! Подумай, ты проводил меня до самого дома и не захотел войти и обнять свою мать! Этому трудно поверить.
— Вот об этом-то я и пишу ей в своем письме. Я пишу, что ухожу, не повидавшись с нею, только потому, что, если увижу ее, я не в силах буду уйти. А если я не уйду, мне придется вернуться к дяде. У нас есть письменный договор, а дядя не такой человек, чтобы отказываться от своих прав на меня.
— А может быть, твоя мама найдет способ взять тебя от дяди?
— Если мама нарушит договор, ей придется платить неустойку. Но, если я поступлю на морскую службу, дядя ничего не сможет сделать ни с ней, ни со мной, когда я вернусь, потому что матрос принадлежит государству, а государство сильнее моего дядюшки. Видишь, я уже обо всем подумал!