Я притворился, что крепко сплю. Дядя наклонился надо мной, поднес свечу к моей голове, и я почувствовал, как он осторожно откинул волосы, прикрывавшие мою рану.
— Пустяки, — сказал он вполголоса, — ничего страшного.
И так же тихо вышел из комнаты.
Раньше этот поступок и кажущееся участие дяди, возможно, заставили бы меня изменить мои планы. Но теперь было поздно. Я уже мысленно вдыхал запах моря и смолы, я уже приоткрыл таинственные двери в неведомое будущее…
Прошел час после ухода дяди; я встал, решив, что он уже спит, и начал сборы, то есть завязал в носовой платок две рубашки и пару чулок. С минуту я колебался, не надеть ли мне праздничный костюм — в нем у меня был как будто более солидный вид, но, по счастью, здравый смысл взял верх, и я остановился на куртке и штанах из толстого матросского сукна. Потом, чтобы не стучать, я взял башмаки в руки и вышел из комнаты.
Не успел я закрыть за собою дверь, как мне пришла в голову озорная мысль. Я вернулся. Хотя луна еще не взошла, ночь была довольно светлая, и мои глаза, привыкшие к темноте, ясно различали все предметы. Осторожно водрузив стул на свою кровать, я взобрался на него, дотянулся до подвешенного к потолку крокодила, ножом перерезал веревку, на которой он висел, и подхватил его в объятия; затем уложил его в свою постель и укрыл его с головой одеялом. Тут я представил себе, как будет изумлен мой дядя в понедельник утром, когда вместо меня найдет в постели крокодила, и расхохотался как безумный; а когда подумал, что он, пожалуй, решит, что крокодил меня съел, я принялся смеяться пуще прежнего.
Но этой шуткой и ограничилась моя месть дяде.
Удивительно, сколько уверенности придают человеку четыре стены и крыша над головой! Когда я благополучно вылез из окна, спустился вниз, цепляясь за стену, и очутился в саду господина Бугура, всякое желание смеяться у меня сразу пропало. Я с беспокойством оглядывался по сторонам: ночью все кусты принимали странную форму; в густой чаще виднелись какие-то черные ямы, на которые я боялся смотреть. Легкий ветерок пробежал по деревьям, и листья жалобно зашелестели. Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я забился в будку Пато. Милый Пато! Если б он был здесь, я бы, вероятно, не убежал…
Я всегда считал себя храбрым мальчиком. Мне стало стыдно, что у меня подкашиваются ноги и зубы стучат от страха. Я решил взять себя в руки: если уж я так трушу, надо сейчас же возвращаться обратно к дяде. Я вылез из будки и пошел прямо к большому дереву. Его длинные, вытянутые вперед ветки как будто преграждали мне путь; казалось, оно говорило: «Стой! Дальше ты не пройдешь!» Однако, когда я подошел к нему, оно стояло неподвижно, только птички, спавшие в его листве, проснулись и с писком разлетелись в разные стороны. Это меня сильно ободрило: значит, я тоже могу внушать кому-то страх.
Я перебросил узелок с вещами через стену, окружавшую сад, затем вскарабкался на нее с помощью деревянной лестницы и стал осматривать расстилавшуюся перед моими глазами равнину. Она была пустынна; царила полная тишина. Я соскочил вниз.