Хотя постель моя была лучше, чем в предыдущие ночи, но я долго не мог заснуть. Огни погасли, дневные звуки затихли, и среди ночной тишины слышно было только, как переступают привязанные к повозке лошади, как они натягивают веревки и хрустят пыльной придорожной травой. Время от времени в зверинце раздавались тяжкие вздохи льва, как будто тишина и зной этой летней ночи напоминали ему родную африканскую пустыню. Порой я слышал, как он сердито бил себя хвостом, словно проблеск мужества вспыхивал в его ослабевшем сознании и его на миг охватывали возмущение и жажда вырваться на волю.
Лев сидел в прочной железной клетке, я же был на свободе, и у меня мелькнула мысль уйти и продолжить свой путь. Но как быть с одеждой, которую мне дал Лаполад? Унести ее — значит украсть. Этого не позволяла мне совесть, и я решил, что должен выполнить уговор и отработать за нее новому хозяину. В конце концов, вряд ли он хуже моего дяди; а когда я ему заплачу свой долг, я снова буду свободен.
Наша группа направлялась через Фалез на ярмарку в Гибрэ. Там я в первый раз увидел Дьелетту в клетке льва и услышал, как Лаполад зазывает зрителей в свой балаган.
Костюмы достали из сундуков. Дьелетта поверх трико надела серебряное платье с золотыми блестками; на голове у нее был венок из роз. Мальчики Филяс и Лабуйи оделись красными чертенятами. Немцы нарядились в костюмы польских уланов и напялили шапки с султанами, которые свешивались им на глаза. Меня сделали негром, вымазав черной краской лицо, грудь и руки до локтей. Я изображал африканского раба, привезенного вместе со львом из пустыни. Мне было строго-настрого приказано не говорить ни слова по-французски. На все вопросы посетителей я должен был вместо ответа улыбаться и скалить зубы. Даже родная мать не узнала бы меня в таком виде. Этого главным образом и добивался Лаполад, опасаясь, как бы среди толпы не оказался кто-нибудь из моих земляков.
Мы подняли невообразимый шум и часа два галдели так, что, кажется, и мертвый бы проснулся. Кабриоль закончил свой выход, Дьелетта протанцевала какой-то танец с Лабуйи, а затем на эстраде появился Лаполад в костюме генерала. Нам удалось собрать большую толпу. Я был ослеплен белизной чепчиков, украшавших головы глазевших на нас нормандок. Генерал сделал жест рукой, и музыка смолкла.
Наклонившись ко мне и протягивая сигару, которую он курил, Лаполад сказал:
— Не давай ей потухнуть, пока я буду говорить.
Я растерянно смотрел на него, как вдруг получил сзади здоровый пинок ногой.
— Ну, не глуп ли этот черномазый? — закричал Кабриоль. — Хозяин дает ему сигару, а он жеманится!
Публика нашла шутку очень забавной и разразилась смехом и аплодисментами.