Приступ кашля продолжался почти три минуты. Потом он взглянул на меня и сказал. – Вы уж меня простите, друг. – И только. Он опять замолчал.
Я чувствовал себя ужасно. Временами мне хотелось остановить машину и высадить его. Я придумывал тысячи разных предлогов, чтобы прекратить наше совместное путешествие. Но все-таки не решился сделать это. Меня разбирало любопытство – что такое происходит с этим человеком? Я надеялся, что дорогой, может быть, даже при выходе из машины, он скажет мне или даст какой-нибудь ключ к отгадке. Я вспоминал его кашель и думал, не туберкулёз ли это? Мне приходили на ум случаи сонной болезни, потом один знакомый боксер, совершенно опьяневший от ударов. Но все это было не то. Казалось, что ничто физическое не может объяснить это непроницаемое страшное молчание, эту напряженную внутреннюю сосредоточенность.
И так час за часом – в темноте, под проливным дождем!
Мы проехали мимо терриконника. Поверхность его искрилась под дождем красными и синими огнями, и эти язычки, словно по волшебству вспыхивающие на черной горе, казалось, привлекли к себе внимание моего спутника. Он повернул голову, глядя на них, но ничего не сказал, и я тоже промолчал.
И снова молчание и дождь! Время от времени – шахтный копер, холодный унылый запах дыма с терриконников и огоньки керосиновых ламп в ветхих лачугах, где ютятся шахтеры. Потом снова темная дорога и бесформенные громады гор.
Мы добрались до Уэстона в восемь часов. Я устал, замерз, проголодался. Я остановил машину у кафе и взглянул на своего соседа.
– Вот и приехали, – сказал он.
– Да. – Я удивился. Оказывается, он знал, что мы приехали в Уэстон, – я этого никак не ожидал. Мне захотелось
сделать еще одну, последнюю попытку. – Может, зайдете за компанию? Выпьем кофе.
– Да, – ответил он. – Спасибо, друг.