— Мы с вами говорим начистоту, как с нашим руководителем и старшим товарищем. Мы не хотим богатеть за чужой счет…
— Я не для себя стараюсь, — мрачнея, проговорил Краснопёров.
— Знаем. Но если бы вы завтра ограбили кого и мы от этого стали жить лучше, разве колхозники сказали бы вам спасибо? Купец, ведь он тоже считал, что деньги свои честным трудом добывает…
— Ты меня, парень, не оскорбляй! — Наливаясь кровью в лице, Краснопёров тяжело поднялся. — У тебя еще молоко на губах не обсохло, когда я здесь первый кирпич закладывал!
Уши Яркина вспыхнули, как петушиные гребни, но, выдержав гневный взгляд председателя, он ответил сдержанно и тихо:
— Об этом все помнят, Кузьма Данилыч, и этого никто у вас не отнимает, — он оторвал свои руки от спинки стула и стал рядом с Краснопёровым, точно молодой дубок около развесистого тополя, — но если вы завтра против желания народа пойдете, мы постараемся забыть, что вы здесь первый кирпич закладывали!.. Мы не хотим, чтоб в нас пальцами тыкали и кулаками звали! Не надо нам такой славы, которая позором пахнет!..
— Вот как! — язвительно процедил Краснопёров. — Не хотите — меняйте председателя. Сгнил пенек, выворачивай его!..
— Никто вас менять не собирается. — Яркин уперся руками в крышку стола, будто врос в пол. — А что плохо делаете, всегда скажем…
— Нам комсомольская совесть молчать не велит! — не вытерпев, досказала Иринка.
— Да, комсомольская совесть, — подтвердил Яркин. — Вот так… — Он помолчал. — Не надо за энергию требовать то, на что мы никакого права не имеем. Взять с них государственную цену. Ведь мы-то моторы и разное оборудование не на рынке покупали?.. Нам, Кузьма Данилыч, не должно быть все равно, как кругом нас люди живут. Я так понимаю: если они зажиточнее станут жить — и мы сильнее будем! — он провел ладонью по ежику волос и замолчал.