— Что ж вы так рано вышли из госпиталя? — тихо спросила Груня. — Ведь вам еще лежать надо.
Она вытерла ему чистым платком вспотевший лоб, и Ракитин благодарно взглянул на нее синими, словно захмелевшими глазами, устало улыбнулся:
— Не беспокойтесь обо мне. Я на работе скорее поправлюсь. Вы лучше о себе расскажите…
Незатейливую песенку тянул самовар, звякала в стакане ложечка.
Под руку Груне попался листик бумаги, она разгладила его на коленях и, неожиданно для себя самой, тихо и душевно поведала Ракитину о своем горе. А когда кончила рассказывать, подол ее темного платья был усыпан белыми лепестками.
— Вот какая моя жизнь, дорогой товарищ! Ракитин долго молчал, глядя в зеркальный бок самовара и хмурясь.
— Может, еще в партизанах, — наконец сказал он. — У нас такие случаи были. Не горюйте, Груня… Мне даже больно глядеть на вас, как вы изменились!
Груня сидела, потупив голову. Пар от блюдца плыл ей в лицо, но она не замечала этого.
А когда подняла голову, Ракитин уже ходил по горенке. Перелистав несколько книжек у этажерки, он взял с комода карточку. Парень с черной подковкой чуба на лбу чуть хмуровато смотрел на него.
— Он?