Не успел мальчик оглядеться, как в избу набились ребятишки, подошли соседки, приплелся, опираясь на суковатую палку, глуховатый дед Харитон. Он поздоровался со всеми, порылся в карманах и, вытащив завернутый в чистую тряпицу кусок сахару, поманил Павлика темным, корявым пальцем. Мальчик оглянулся на Груню, та кивнула ему, и он принял подарок.
— Спасибо, дедушка.
— Ась? — старик приложил согнутую ладонь к волосатому уху. — Чего баишь?
— Спасибо, дедушка! — краснея, крикнул Павлик.
— А-а, расти большой! — Харитон шагнул к Терентию, натужно засипел: — В наше-то время, сват, от своих не знали как избавиться, а тут…
— Чего хорошего бы вспомнил, а старое, что ж, оно сплыло. — Терентий дернул деда за рукав, с опаской поглядев на мальчика.
— Да, ноне жизнь не шагом идет, а рысью, — пристраиваясь на лавку, мигал странно белыми, будто выцветшими глазами Харитон. — Ефросинья-то наша послала в школу внучонка меньшого — востро парень учится. Вслух зачнет читать крепко, с понятием, не иначе именитое жалованье будет получать. Стыдобушка берет разговаривать с ним… Ну что я, пень с глазами, дымлюсь с утра до вечера, а толку никакого…
Надев за печкой нарядную розовую кофту, Груня проворно ходила по избе, приглашая гостей в передний угол, расставляла на столе чашки, стаканы, до слез в глазах раздувала самовар, пока он не запел.
«Гостей учуял, — подумала она, — Ишь, распелся на всю избу, ровно праздник сегодня!»
Она посматривала на Павлика, которого обступили ребятишки, и боялась одного: как бы кто из женщин не начал жалеть мальчика или случайной обмолвкой не потревожил того душевного мира, который он сразу обрел в семье.