— Ты мне вот что скажи: ты там тоже ради только своей славы воевал?
Родион густо покраснел, на виске его взбухла сиреневая веточка жилки.
— С войной эту награду не надо сравнивать. Мы там Родину защищали…
— Ну, так вот, — она облегченно вздохнула — То же самое и на работе… Когда что-нибудь большое делаешь, то не о себе одной думаешь. — Она вдруг почувствовала, что он глух к ее словам, и испугалась того, что бессильна доказать ему свою правоту.
Но Родион, положив ей на плечи руки, уже беззвучно смеялся.
— Грунюшка, милая!.. Ну, чего мы с тобой раскипятились?.. — досадливо заговорил он. — Больше пяти лет не виделись и такой спор развели!.. Не понимаю, чего нам делить с тобой?.. Рябинка ты моя яркая!.. Самая большая для меня награда — это то, что я тебя вижу, что вся наша жизнь с тобой впереди!..
И хотя он снова закружил ее по горенке, Груня не сразу успокоилась.
Но слишком велика жажда радости после стольких лет разлуки, и немного спустя, любовно глядя в серые, полные текучего, томительного зноя глаза Родиона, Груня думала: «Не хватало еще, чтоб мы в первый день разругались!.. Может, он завтра уже будет рассуждать по-другому, мало ли что он тут сегодня наговорил! Когда начнем работать, поймет, что был не прав… Родя, милый, если бы ты знал, как мне хорошо с тобой!..»
Родион щелкнул выключателем, горницу затопила тьма, и сразу запахло сухой мятой, висевшей в пучках на стене.
Груня стала расшнуровывать ботинки, пальцы не слушались ее. Она видела мерцавший в темноте огонек папиросы и все никак не могла одолеть опять связавшую ее робость, почти страх.