— У трусости своей в капкане, — сказала Варвара.
Он стоял перед ней — жалкий, потерянный, в нем ничего не было от прежнего Силантия, широкоплечего удальца, небрежно самоуверенного. Неужели этого человека она любила и прожила с ним больше десяти лет, неужели это отец ее детей?
Силантий опустил в ладони темное лицо, молчал. Избу сторожила чуткая тишина.
— Что на войне слыхать? — глухо, как в бочку, спросил он.
— Бьют немцев в хвост и в гриву, — она помедлила, глядя на его склоненную к коленям лохматую голову. — А ты хотел, чтоб наоборот было?
Силантия точно ужалили. Он привскочил, губы его побелели.
— Это ты брось! Мне советская власть ничего плохого не сделала!
— А чего ж ты тогда бродяжишь, как бандит какой, и к советской власти спиной повернулся? Или она тебе только тогда нужна, когда тебе выгода от нее?
Во взгляде Силантия было что-то дикое, зачумленное. Он отстранился от Варвары и заговорил тихим, стонущим голосом, словно жилы из себя тянул:
— Убьют же меня, Варь!.. Убьют!.. Да как же без понятия ты!.. Война ведь, каша кровавая!.. Не успеешь мигнуть — и нету!.. И черви тебя иссосут, изгложут!.. От одной крови, и то сбежать можно, не переношу я ее!.. Не переношу!..