— Знаешь, что я тебе скажу, — тяжело дыша, начал он, и Груня насторожилась. — Я понимаю теперь, почему ты поступаешь назло мне! Понимаю, зачем тебе понадобилась вся эта новая затея с гектарами! Знаю, чего ты добиваешься! Знаю!
Груня почувствовала, что Родион хочет обидеть ее, и невольно подалась к нему:
— Родя, не надо так!.. Не надо!
Но Родион не успел сказать ей ничего. Послышался гортанный, заразительный смех Иринки. Она бежала наискосок через улицу, размахивая фонарем.
— Вот она где, командирша! Айда, полуношница! Земля уже затвердела! Девчата, сюда!
Груня вошла в дом, надела стеганку и, взяв в сенях лукошко, вернулась к воротам. Девушки с шумом подхватили ее под руки, и она так ничего и не сумела сказать Родиону напоследок. Отойдя несколько шагов от дома, она оглянулась. Родион все еще стоял у калитки, сверлил темноту мерцающий огонек папиросы.
Ей вдруг стало жалко мужа. Вернуться? Договориться обо всем? Развязать стянутый узелок обиды? Но порыв к уступчивому примирению сменился в ней чувством суровой требовательности. «Нет, Родион сам должен понять, что не прав, иначе как же они будут жить и работать дальше?» А сердце ныло, точно стиснутое холодными ладонями…
— Грунь, чего твой Родион важный такой стал, не подступись? — заглядывая в лицо подруги, спрашивала Иринка. — Как у нас интендант на фронте. Тот все бывало с кожаной сумкой и компасом не расставался! На склад едет за продуктами и компас протирает, умора с ним, да и только! Знаешь, если мой Гришка приедет и заважничает, так я ему сразу от ворот поворот устрою! Ну, скажи, правильно я решила?
— Не знаю, — Груня тяжело вздохнула, — ведь они не похожи друг на друга, чего ж ты хочешь, чтоб они вели себя одинаково?
— А мне до этого дела нет! При мне не смей хмуриться! — Иринка задорно откинула назад голову и повелительно хмыкнула. — Ну-ка, Гришенька, встань передо мной, как лист перед травой, замри и глаз с меня не своди!.. — Она прижалась к Груне, чуть не повисая на ее руке. — Да будь я мужчиной, я бы такую ягодку, как ты, день и ночь на руках носила! Разодела бы, как следует, пусть у всех от зависти глаза лопаются! Ни до какой работы бы тебя не допускала, чтоб белые рученьки твои не портились, посадила бы в передний угол, смотрела на тебя с утра до ноченьки!