— Нет… Не знаю… Как придется…
Родион щелкнул крышкой целлулоидного портсигара, нервно выловил пальцами папиросу, закурил.
— Если выступишь, то и насчет своей новой затеи скажешь?
— Там видно будет, — неопределенно ответила Груня; ее уже начинал томить этот разговор, предвестие неизбежной ссоры.
Покусывая губы, Родион щурился на яркое полотнище плаката у входа в Дом культуры, на убранные в зелень хвои полотна и жадно затягивался.
— Я бы не советовал, — помолчав, глухо и взволнованно проговорил он, — я прошу тебя, не надо, слышь? Эта слава может тебе боком выйти!..
— Вот сызнова ты… — тихо сказала Груня, еще не желая верить, что радостное настроение, с которым она ехала сюда, разрушено, и вместе с тем чувствуя, что сейчас не выдержит и качнет оспаривать каждую мысль Родиона. — Ну, как ты понять не можешь: если от нашей затеи колхозу и государству будет выгода, то ты меня не собьешь, сколько бы ни старался. Не злись! Поступай как знаешь, работай на восьми, кто тебя тянет? Кто тебя упрекать станет?
— Попробуй поступи теперь по-своему! — Родион насмешливо хмыкнул и вдруг свел у переносья густые брови. — Ты хочешь, чтоб весь район надо мной смеялся? Да? Ты этого хочешь?
— Перестань, на нас люди вон смотрят, — тихо попросила Груня.
— Хорош, скажут, муженек! — не слушая ее, саркастически продолжал Родион. — Ничего лучшего не придумал, как сидеть па запятках у жены… Нет, это не по мне! — Он придвинулся и, наклонясь к плечу Груни, досказал горячим шепотком: — Прежде чем людей поднимать за собой, подумай хорошенько!.. Тебя жалея, говорю… Потом поздно будет!.. Взвалишь на себя непомерную тяжесть и сломаешься!..