— Я себе легкого дела не ищу, — спокойно ответила Груня.
С каменного крыльца сбежала Машенька… Какая она стала бойкая после замужества! Вихрем налетела на нее, звучно поцеловала в щеку Родиона.
— Здорово, вояка! Чего букой смотришь? Не Грунюшку ли к кому приревновал? — она погрозила ему пальцем. — Смотри, она у тебя безгрешная! Да, да, не смей хмуриться! — Машенька накинулась на Груню, затормошила ее. — Чего же ты мне не написала, что своего ненаглядного встретила?
— Да он недавно, я еще сама не успела опомниться, — улыбаясь, сказала Груня, а в душе ее все не таял навеянный разговором с мужем холодок.
— Ну, рассказывай, как ты там управляешься со своей озимой! — нетерпеливо попросила Машенька и вдруг всплеснула руками. — Да чего же мы здесь прохлаждаемся? Вот-вот слет откроется!
Она схватила Груню за руки, и они вихрем взбежали на крыльцо. Родион, насупясь, шел сзади.
Из распахнутых дверей хлынули густые волны музыки: играл духовой оркестр.
Груня невольно задержалась, любуясь огромным, недавно отстроенным залом. Высокие серебристые колонны подпирали ослепительно белый купол, унизанный монистами электрических лампочек, откидные скамьи ступеньками сбегали к сцене, по обе стороны которой стояло по большому, отлитому из гипса и покрытому мерцающей бронзой снопу. Со стен манили глаз картины местных художников — милая с детства красота алтайских степей и гор: на сцене, затянутой до самого пола красным кумачом, длинный стол, запотелый графин на нем; по правую сторону низенькая, отделанная под дуб кафедра; посреди в глубине сцены пурпурная зыбь знамен в золотистой пене бахромы и кистей и на невысоком постаменте знакомая, устремленная вперед фигура вождя — рука за бортом шинели, одна пола чуть откинута ветром при ходьбе.
Машенька снова потянула Груню за руку, и, оживленно разговаривая, они пробрались в задние ряды. Родион устроился где-то у входа.
Зал сдержанно гудел сотнями голосов. Возбужденная шумом и музыкой. Груня с жадным интересом огладывала незнакомые лица хлеборобов.